Чтение онлайн

— Уже почти сентябрь, — заметил Леха.

— Да кто ж его разберет, — сказал Боренька. — Может, он календарь потерял.

Леха сидел в кабинете и погружался в дело Ярило, и чем больше он в него погружался, тем сильнее его охватывало отчаяние. Дело казалось безнадежным.

Ярило мог менять внешность, рост, вес, возраст, и, вероятно, даже пол. По самым скромным прикидкам ему было больше ста лет, и из них как минимум восемьдесят он занимался своей преступной деятельностью, и его до сих пор не поймали. На него работали способности и опыт. Леха понятия не имел, как его можно поймать.

У комитета была фотография и документы на имя Димитро Стоичкова. Леха уже отправил соответствующий запрос болгарским коллегам, но ответа пока не получил, и не особенно его ждал. Он подозревал, что настоящий Димитро Стоичков мертв, и что Ярило к этому образу все равно уже не вернется.

Он может менять отпечатки пальцев и рисунок сетчатки глаза. Единственный надежный способ идентификации — это тест ДНК, но его в полевых условиях на коленке за пять минут не сделаешь.

Как ловить такого человека в пятнадцатимиллионном городе?

Дверь открылась и в кабинет вошел Боренька.

— Где Николай?

— В дивизии Дзержинского, — сказал Леха.

— Я думал, он тебя пошлет людей из списка опрашивать.

— Получается, не послал, — Леха подозревал, что таким образом Николай хочет потянуть время, прежде чем погрузится в дело Ярило, с которым сталкивался на заре своей карьеры. И которое, вполне возможно, эту карьеру сломало.

По меркам комитета Николай был староват для капитана. С другой стороны, Бунге только полковник, а ему вообще черт знает, сколько лет. Похоже, что обычные стандарты на сотрудников Седьмого отдела не распространяются.

— Я вам отчет по вскрытию горничной отправил, — сказал Боренька.

— Спасибо, я посмотрю, — сказал Леха. — Есть там что-то интересное?

— Зуб нашел, — сказал Боренька.

— В смысле?

— В смысле, вставной. Родные зубы истлели, а металлокерамика просто из десны выпала и в глотку провалилась, а я ее там нашел, — сказал Боренька.

— И что это нам дает? — спросил Леха.

— Ничего, — сказал Боренька. — Но это интересно.

— Еще что-нибудь?

— Хронологический возраст тела — тридцать лет, биологический — что-то около ста двадцати, — сказал Боренька. — Если бы я был поэтом, я бы сказал, что он сожрал ее молодость.

— Если я хоть что-то смыслю в поэзии, то там кроме цветастых слов еще и рифма какая-нибудь должна быть.

— Ты просто ничего не смыслишь в поэзии, — сказал Боренька. — Про белый стих слышал? Глупый пингвин робко прячет, мудрый — смело достает…

— Ты зачем пришел-то? — спросил Леха.

— А, да, — Боренька в один момент сделался серьезным. — Тело Стаса спецбортом доставили. Думаю, мы быстро с экспертизой закончим, так что где-то в воскресенье будут похороны. Хотел лично Николаю сказать. Столько лет вместе проработали.

— Спасибо, — сказал Леха. — Я передам.

— Чертов скороход, — сказал Боренька. — Говорят, ты там неплохо себя показал.

— Просто повезло, — сказал Леха.

— А Стасу, получается, не повезло, — эксперт вздохнул и потер бороду. — Третья категория, да?

— Угу.

— А у Ярило есть подозрение на вторую, — сказал Боренька. — Вот и считай.

Леха уже пробовал посчитать.

Восемьдесят четыре жертвы в прошлую серию. Шестьдесят две — в позапрошлую. Примерно столько же в начале сороковых, но там возможна большая погрешность, потому что часть документов была утеряна во время войны.

Одна жертва сейчас, и это только начало.

И еще неизвестно, сколько человек он убил, когда находился за пределами Советского Союза.

Леха хотел было посоветовать Бореньке идти в свою лабораторию, потому что здесь и без него тошно, а потом вспомнил, что Боренька — майор, а старшим по званию грубить не следует. По крайней мере, без особой необходимости.

Сейчас такой необходимости не было.

— Ты когда-нибудь сталкивался с третьей категорией лицом к лицу? — спросил Леха.

— Нет, — сказал Боренька. — Я же не опер. Если дело касается «бывших», я в основном имею дело с их трупами.

— А я вот столкнулся и с тех пор никак не могу выбросить из головы одну мысль, — сказал Леха. — Как у них это получилось?

— Как у кого получилось что?

— Ну, революция, — сказал Леха. — В целом, как у наших прадедов получилось всех их вынести, а? Нет, я все понимаю, мы это в школе проходили, верхи не могли, низы не хотели, волна народного гнева и всякое такое, но, черт побери, как? Американские колонии пробовали взбунтоваться, и у них не вышло, почему же здесь сработало?

— Бунт в колониях случился намного раньше, — сказал Боренька. — Военные технологии того времени не позволяли обычным людям сравниться с аристократами, вот тебе и ответ. Поселенцы имели несколько локальных успехов, а потом карательные отряды переплыли океан, и восстание захлебнулось в крови.

— У нас сейчас более совершенные военные технологии, а встреча с одним скороходом стоила нам двенадцать человек, — сказал Леха. — А ведь до революции третью категорию и за аристократов-то не считали, так, мусор, расходный материал. Как же наши прадеды со всякими Трубецкими, Пожарскими и Одоевскими справлялись?

— Как-то справлялись, — пожал плечами Боренька. — Другое поколение. Железные люди со стальными… нервами. И то первые несколько дней все висело на волоске.

— Я иногда думаю, насколько проще было бы жить в мире, где нет аристократов, — сказал Леха.

— Когда-нибудь мы их дожмем, — сказал Боренька. — Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…

— Да я не об этом, — сказал Леха. — Я имею в виду, насколько все было бы проще, если бы их вообще никогда не было. Скольких войн нам тогда удалось бы избежать…

— Если бы у бабушки были колеса, это была бы не бабушка, а бронетранспортер, — сказал Боренька. — Вот тебе мое экспертное мнение, можешь его к делу пришить. А вообще, есть теория, что дожимать их нам даже не придется.

— Типа, мир, дружба, жвачка?

— Типа нет, — сказал Боренька. — Просто сила постепенно уходит из нашего мира, и есть ненулевая вероятность, что в ближайшей исторической перспективе, до которой мы с тобой тоже, понятное дело, не доживем, она уйдет вовсе. Чуваки из пятой и четвертой категории рождаются не только у нас, это общемировая тенденция, и даже если среди родителей затесалась честная единица, это еще не гарантирует, что потомок хотя бы во вторую категорию угодит. Великие дома тоже мельчают.