Чтение онлайн

Он все понимал! И он ничего не понимал…

Даже договоренность с игроцкой компанией на два дня оказалась совершенно забыта. Вспомнив же, Маликульмульк сказал себе, что первым делом нужно выпроводить из Риги эту особу вместе с ее горничной. Эту старуху с седыми букольками у висков, сущую Мартышку, умеющую говорить молодым и взволнованным голоском! Избавиться от нее и никогда больше не вспоминать. А как избавляются от наваждения? Постом и молитвой? Не пустила ли она в ход те приемы, которым обучил ее Калиостро? Тот качавшийся на золотой цепочке страз — не он ли затмил рассудок?

В конце концов Маликульмульк понес подорожную к Давиду Иерониму. Это было умнее всего. Химик обрадовался и обещал в этот же вечер передать ее графине. А Маликульмульк, выйдя из аптеки Слона, застыл монументом, так что прохожие огибали его, недоуменно косясь. Он думал, стоит ли идти на Родниковую. С одной стороны, ему не хотелось оказаться там, где, скорее всего, будут говорить о графине де Гаше и перемывать ей косточки. Еще чего доброго отыскалось какое-нибудь доказательство, что это она отравила фон Бохума. Знать о графине больше, чем теперь, он не желал. А с другой стороны, он ведь уже вступил в Большую Игру, его уже начали заманивать, завлекать, и если он придет побаловаться картишками, — то его не отпустят без маленького выигрыша. Хоть такая радость…

Он подумал — и вернулся в Рижский замок.

Когда он после ужина и музицирования в гостиной направился к себе в башню, по дороге его перехватила одна из горничных, которых посылали прибираться в его комнате, Матреша. Как-то он помог ей в важном деле. Как у всякой православной женщины, было у нее поминание — самодельная книжечка с вписанными именами, кого поминать во здравие, кого — за упокой. Книжечка досталась от покойницы-матери, и в ней уже воцарилась путаница — многих из тех, кто «во здравие», следовало переписать на другие страницы, «за упокой», а также внести с полдюжины новорожденных младенцев. Не зная грамоты, проделать это мудрено, и Матреша очень горевала. Маликульмульк решил эту задачку, сам вписал имена, и Матреша до сей поры не имела случая показать ему свою благодарность.

— Ваша милость, Иван Андреич, — позвала она его.

— Что тебе, Матреша?

— Сказать хочу… Поосторожнее вам надобно-то… с Фроськой…

— Как это — с Фроськой?

— Вот уж и на поварне говорили, и конюхи проведали.

— И что же Фроська?

— Сказывали, каждую ночь к вам бегает, — Матреша засмущалась. — Их сиятельства узнают, шуму будет…

И убежала.

Маликульмульк сердито почесал в затылке — этого еще недоставало! Потом сообразил: может, кто-то слышал, как его навещала Тараторка? Лестница-то скрипучая… или силуэт промелькнул? На девочку не подумали, а подумали на горничную. Как же быть? Прекратить сплетню под силу одному лишь Господу Богу…

Под дверью комнаты он обнаружил мешок с дровами. Это явно была забота Терентия. Мешок безмолвно вещал: вот, топят печку кое-как, к утру все выстужается, а нет чтоб старание проявить, как некоторые, и кто ж еще позаботится?..

— Полтина, — пробормотал Маликульмульк.

В одно-единственное слово была вложена целая гневная филиппика: да что ж это, я до конца дней моих буду работать на кучера, которого сдуру приучил получать полтины, и никак не меньше?!

В комнате было достаточно тепло, чтобы раздеться до рубашки. Он даже не стал затаскивать мешок, а улегся на кровать и раскрыл роман Гёте «Вильгельм Мейстер», а рядом положил лексикон. Маликульмульк уже достаточно знал немецкий, чтобы вести разговоры, но для чтения Гете слов и грамматики все же недоставало.

Знал ли он, что надлежит отоспаться впрок? Не знал, разумеется, а то бы постарался уснуть пораньше — поспать он любил.

Утром, явившись в кабинет к Голицыну, Маликульмульк услышал следующее:

— А кстати, братец, твой протеже Дивов уже перебрался в Цитадель?

— Давно должен был переселиться, — бодро отвечал Маликульмульк, мысленно пытаясь вычислить, сколько дней назад отставной бригадир узнал о своей новой должности.

— Узнай, доложи. А то нелепость получается — все из-за него переполошились, нарочно должность изобрели, а он, старый хрен?

Князь с утра был не в духе, досталось «братцу» за не отправленные вовремя письма — нужно же следить за подчиненными, нужно вовремя прикрикнуть, треснуть кулаком об стол. А подчиненный с ужасом вспомнил то, чему не придал особого значения: подслушанный ночью во дворе разговор Анны Дивовой и Дуняшки. Анна Дмитриевна из упрямства решила оттянуть переезд, надеясь… о Господи, надеясь на графиню де Гаше!..

А ведь графиня спешно покидает Ригу в обществе своей неприятной горничной. И бедная Анна Дмитриевна будет обреченно ждать ее, хитрить, оттягивать переезд в Цитадель, пока это не приведет к основательным неприятностям для бригадира Дивова.

Маликульмульк потребовал в канцелярию курьера и послал его в Цитадель — узнать, не вселился ли бригадир с внуками в свои комнаты. Была такая надежда, была — что старик переломит упрямство невестки! Курьер вернулся и молча развел руками — нет, комнаты готовы и вычищены, даже печки починены, а господина Дивова нет.

Тогда начальник генерал-губернаторской канцелярии сделал то самое, на что вдохновил сердитый князь: закричал на подчиненных, велел им работать, не разгибая спин, а то сделает, как в старое доброе время в московских приказах — там, сказывают, нерадивых подьячих веревками к скамьям привязывали. Он схватил копию письма в магистрат, увидел легонькую подтирочку, изорвал бумагу в клочья и шваркнул их на пол.

Пока обалдевшие подчиненные сидели, сгорбившись и сжавшись, не смея поднять глаз, начальник канцелярии выскочил и побежал в башню — за теплым рединготом. По дороге поймал казачка Алешку, велел выбежать на площадь, остановить у гостиницы извозчика и отправить его к Южным воротам. Было не до приятных пеших прогулок.

На Родниковой Маликульмульк велел извозчику ждать и, даже не взглянув на дом с голубыми ставнями, полез наверх, в жилище Дивова.

На сей раз дома были внуки — сидели в углу и испуганно смотрели на постель, где лицом к стене лежал Петр Михайлович. Маликульмульк испугался, не помер ли старик, но Дивов, услышав его оклик, повернулся.

— Уйдите все, — сказал бригадир. — Мне теперь остается лишь помереть, зажился, старый дурак, зажился…

— Где Анна Дмитриевна?

— Не ведаю. У них спросите.

Внукам было лет восемь-десять, не более.

— Где Анна Дмитриевна? Когда вы ее в последний раз видели? — обратился Маликульмульк к мальчикам.

— Вчера вечером. Мы на дворе играли, — сказал старший. — И на улицу выходили. Подъехал извозчик, господин в епанче сошел и камушком в наше окошко кинул.

— Два раза кинул, — поправил младший. — И тут тетенька по лестнице спустилась.

— С узелком. Узелок из старой шали. И села к нему, и уехала…

— А вам ничего не сказала? — спросил Маликульмульк.

— Ничего… Мы думали, вернется, а не вернулась.

— Дедушка чуть не до утра у окна сидел, — добавил младший внук. — И есть дома нечего, мы все съели…

— Петр Михайлович, она никакой записки не оставила? — на этот вопрос Маликульмульк ответа не получил.

Старик опять отвернулся к стене.

Маликульмульк стоял посреди нищенски убранной комнатушки — пень пнем. Что-то нужно было предпринять. А он разучился предпринимать. После того как князь взял его под свое покровительство, способность принимать решения словно бы заснула в нем. Погоня за игроцкой компанией не стала пробуждением — это скорее было какое-то бессознательное движение организма на поиски необходимых для себя условий существования. Червяк под землей — и тот ведь, тварь совершенно безмозглая, ползет туда, где чует свой червячий провиант…