Чтение онлайн

Кстати, рука у Зиночки оказалась легкая, вопреки мнению соседа Васи, который уверял, что уколы лучше всего делает Мариночка. Ну, собственно, с такой анестезией как у Мариночки, любые медицинские действия покажутся безболезненными. Как говорится, есть на что отвлечься. Зиночка фигурой не блистала, но зато, как выяснилось, характер у нее легкий, веселый и немного гневливый. Но это если попасть под горячую руку или нарушить режим.

Степан Григорьевич и Василий Дмитриевич навещали меня каждый вечер. В больничке я торчал уже пятый день, считая дни до выписки. Но вредный лечащий врач не говорил ни «да», ни «нет», уклончиво отвечал: «Посмотрим», — в ответ на мой постоянный вопрос: «Когда меня отпустят домой?»

Если первые два дня меня малость штормило, нет-нет, да и накатывала тошнота и головокружение, то на третий я начал маяться от безделья и суки. Газеты и журналы читаны-перечитаны, с мужиками в домино сыграно, медсестер, что называется, всех обаял, со всеми позаигрывал от нечего делать, всем внимание уделил. Наша палата резко приобрела статус виповской, чему соседи по палате не переставали удивляться.

Мария Семеновна, санитарка глубоко в возрасте, угощала каждый день пирогами. Приносила солидный кусок, который мы с мужиками с удовольствием уничтожали за скудным завтраком. В больничном рационе я любил отчего-то сладкий чай из огромной бадьи да кусок хлеба с кругляшом масла. Вот такое странное пристрастие с детских лет. Может, сказывается детдомовское детство, а может и правда вкусно, поди, разбери. Но кружка чая с домашним пирогом всяко вкуснее.

А всего-то и понадобилось, со скуки помочь пожилой, но очень бойкой и суровой старушке. Сначала починил любимую швабру, затем отладил ручку приемника, которая западала, мешая настраиваться на нужную волну. Потом прибил полочку, наладил крючок в туалете. В благодарность Мария Семеновна, или просто Семеновна как санитарку привыкли называть в отделении, принялась баловать меня домашней выпечкой. Ну а я и не отказывался. Вкусно же.

Про Зиночку и говорить не приходится. Тут, что называется, сработала любовь с первого взгляда. Шучу, конечно, скорее сыграла роль мой возраст. К моему удивлению, в отделении травмы самым молодым пациентом оказался именно я. Остальным особям мужского пола было хорошо за сорок. Лежали кто с чем: переломы, сильные вывихи, ушибы, сильны побои. С сотрясением тоже были, но в основном мальчишки от десяти до пятнадцати лет, какая уж к ним влюблённость. Так что да, я попал как кур в ощип: симпатичный, с хорошей профессией, молодой и холостой. Ну, просто мечта любой незамужней медсестры репродуктивного возраста.

Больничка оказалась районная, не та, в которую мы на «Скорой» отвозили Марию Федоровну Беспалову. Небольшое двухэтажное здание, с выкрашенными в суровый синий цвет стенами, с потёртыми полами и въевшимся больничным ароматом хлорки, кислой капусты и мокрых тряпок для пола.

Чистенько, но бедненько. Персонал приятный, в меру строгий, если вести себя нормально, так и послабления выдают в виде «сбегать воздухом подышать», то бишь, посмолить запрещенку. Девочки медсестрички закрывали на подобные шалости глаза, прекрасно понимая, что взрослые дяденьки с большим никотиновым стажем долго не выдержат на антисигаретной диете, устроят бунт. Но лекции о вреде курения читали каждый раз перед тем, как милостиво выдать разрешение на выход.

— Кто там, Зиночка? — поинтересовался, откладывая газету, поднимаясь с кровати.

— Увидите, — сверкнула глазами Верочка, улыбнулась и вышла из палаты.

«Судя по милой улыбке, явно не Оксана и не Лизавета», — прикинул я.

Вряд ли бы медсестра обрадовалась молодым и привлекательным посетительницам, которые припожаловали к объекту ее матримониальных планов.

— Опять твои конструкторы? — хмыкнул сосед по палате.

— Это вряд ли, рановато еще, — кинув взгляд на свои часы, ответил я. — Они обычно позже выбираются, работа, домашние дела. Да и не собирались вроде сегодня.

Я, кстати, очень обрадовался, когда Степан Григорьевич и дядь Вася выдали мне страшную тайну: мол, Марии Федоровне было заявлено, что меня отправили в район на какие-то курсы. Лизавете и Оксане объявили тоже самое.

— Невеста-то твоя рвет и мечет, — похохатывая, вещал Митрич. — Уж прям тигра злая, гневалась так, что стены дрожали!

— Пускай, — отмахнулся я. — То есть Марии Федоровне о собственных злоключениях вы не поведали? — уточнил у мужичков.

— Ляксандрыч, ну в самом деле, зачем Маню-о беспокоить? — замялся Митрич, тревожно на меня поглядывая.

— Вот и славно, вот и хорошо, — улыбнулся я, нахмурился, заметив, как мужички-разбойнички переглянулись.

— Что? — уточнил я.

— Дык это… ты прям как Звениконь вылитый, токма молодой… — хохотнул дядь Вася.

— В смысле? — не сообразил я.

— Так то жеж Лукич завсегда славничает да ладничает, — пояснил Митрич.

Спустя полминуты до меня дошло: действительно, председатель Иван Лукич очень любил приговаривать «вот и ладно, вот и хорошо». Похоже, процесс внедрения меня в сельскую жизнь проходит ускоренными темпами. Врастаю, так сказать, в местное население всеми корнями.

«Вот и ладно, вот и хорошо», — усмехнулся про себя.

— А директору что рассказали? — поинтересовался у Степана Григорьевича.

Завхоз нахмурился, насупился, тяжко вздохнул и признался:

— Юрию Ильичу пришлось правду говорить. И про яму, и про все… Ты, Егор Александрович, не беспокойся, все честь по чести обсказал. Не виноватый ты ни в чем. Это мы, старые дурни… — Борода сокрушенно покачала головой. — Свиридов мужик правильный, дальше него история не пойдет. Попросил я. Да и больничный-то настоящий, в больничке ты лежишь, — заверил Борода.

Судя по хмурому лицу завхоза, влетело ему от товарища директора по первое число за их с Митричем выкрутасы. Что называется, и хотел бы Степан Григорьевич присочинить, да не вышло, пришлось правду говорить. Впрочем, уверен, Борода и не собирался врать своему давнему товарищу, по совместительству директору школы.

— А все Гришка твой, — наябедничал Митрич. — Сдал с потрохами.

Я перевел взгляд с дядь Васи на завхоза, желая услышать пояснения.

— Искал нас… — Степан Григорьевич дернул плечом, не желая углубляться в тему.

Я скрыл улыбку, примерно представил, что произошло. Похоже, Гришаня отыскал обоих друзей-товарищей, когда они вернулись в село из больнички, в которую меня доставили. Ну и выпытал, что да как. Похоже, еще и высказал все, что думает о двух великовозрастных шалопаях. В последнем, правда, я засомневался. Все-таки на селе не принято высказывать старшему, тем более отцу, вое неудовольствие. Но, думаю, Гришин взгляд был более чем красноречив.

— А чего он… без сопливых бы разобрались… — буркнул Митрич. — Ишь ты, к директору он пошел докладывать…

— Так он за товарища переживал, пропал человек никто не ведает, где… Много ты понимаешь, — встал на защиту сына Степан Григорьевич.

— А мы на что? Неужто не сказали Ильичу, что Ляксандрыч в больничке? — возмутился дядь Вася. — Торопыга!

— Как там лампочка поживает? — влез я в начинающийся спор.

— Да что ей сделается, — буркнул завхоз, переключаясь на рабочие моменты. — Я там полюбопытствовал на твои рисовки… больно мудрено, Егор Александрыч. Да и времени у нас мало… опять-таки, матерьялу нету…