Чтение онлайн

Там же она и познакомилась с Надюшей Капустиной, а вслед за тем и с ее матерью, и братом Федором, ровесником, близким ей по возрасту. Вот только брат подруги не произвел на нее должного впечатления. Она не увидела в нем сложившейся личности, способной к принятию собственных решений. Над ним довлела властная Екатерина Ивановна, словно не замечая, что он давно не ребенок. Федор беспрекословно следовал материнским советам, зато при первой возможности старался улизнуть из дома и где-то пропадал допоздна, чем вызывал каждый раз негодование неусыпной смотрительницы за его нравственностью.

Ему была отведена отдельная небольшая комнатушка, куда можно было попасть лишь через спальню, где разместились все три женщины. Поэтому, пробираясь меж стоящих у стен кроватей, Федор шутливо закрывал рукой глаза, хотя ничто не мешало ему иной раз лицезреть через растопыренные пальцы, как та же Анна переодевалась в пижаму, готовясь ко сну. Видимо, этот факт не остался незамеченным бдительной Екатериной Ивановной, благодаря чему в их комнате появилась китайская ширма с дракончиками и зубчатой крепостной стеной на шелковых занавесях, отгораживающая кровать девушки от чьих-либо любопытных глаз. Сама она не возражала, хотя большого значения тому не придала.

Теперь, когда он заглядывал в гостиную, где вечерами обычно собирались все его домочадцы и рассаживались вокруг пианино, когда Анна садилась к клавишам, она при его появлении переставала на какое-то время играть и делала вид, будто ищет какие-то ноты и даже не подняла головы в сторону вошедшего хозяина квартиры. Это можно было принять за невоспитанность девушки, но Дмитрий Иванович приписал всё ее робости и смущению. И был прав, потому как Аня все предшествующие дни ждала встречи с ним, хотя вместе с тем боялась, ощущая своим девичьим сердцем — это судьба.

Да, она верила в судьбу и свое женское предназначение, как всякая провинциальная девушка, оказавшаяся в столице, начинает примерять на себя и город, и людей, в нем живущих, и вдруг каким-то чудным образом становится одной из них, ощутив себя парижанкой или петербурженкой. Но проходит небольшой срок и чудо вдруг заканчивается, а остается лишь каждодневный труд и совместный быт точно такой же, как во всех прочих городах, населенных людьми.

Но пока они не стали столичными жителями и оставались подверженными всеобщей болезни провинциалов, заключавшейся в преклонении перед всем столичным, в том числе и перед ее людьми, живущими в ней. Волей-неволей они воспринимают столичных жителей как небожителей, приравнивают их в своем воображении к античным героям, неким ими же выдуманным богам, которым неукоснительно следует поклоняться и исполнять все, что они прикажут.

Поэтому и Дмитрия Ивановича Анна, хотела она того или нет, считала существом почти что неземным и ей неравным. И лишь слабые отголоски родительских наставлений иногда звучали в ее памяти, настойчиво призывая: «Будь осторожна! Не поддавайся соблазну! Берегись одиноких мужчин!»

Но в то же время рядом с ней была добрейшая Екатерина Ивановна, и она ни за что не даст ее в обиду; Наденька встанет рядом на ее защиту; Федор, хоть он чуть моложе ее, но милый и порядочный молодой человек. Она им доверяет и уверена, они наверняка любят его, того человека, что сейчас стоял у окна напротив нее.

Так почему она должна чего-то бояться и ждать беды? Но она ждала, как ждала принесенная в жертву девушка из древней легенды появления из морской пучины дракона, явившегося за ней. И от этого ей было страшно и одновременно хорошо, а сердце билось так громко, что, наверное, стук его был слышен в соседней комнате.

…Как-то Дмитрий Иванович после занятий вернулся раньше обычного, поскольку неожиданно поменялось расписание занятий. Он мог остаться на кафедре или в своей лаборатории, но какая-то сила влекла его домой. Там его встретила заспанная Фрося и сообщила: «Дома никого», а затем игриво зыркнула своими черными глазищами, дав понять, что она не против продолжить общение, прерванное по его вине несколько дней назад.

Но Менделеев, понимая, что добром это не кончится, нашел предлог и отослал ее в лавку, попросив купить что-нибудь к чаю. Она недовольно вздохнула, потянулась до хруста всем телом и пошла одеваться.

Дождавшись ее ухода, он, осторожно ступая, прошел на женскую половину и там безошибочно определил, где находится кровать, на которой спит Анна, и подошел к ней. Он было сел на нее, но тут же вскочил, словно там, под одеялом, было подложено что-то твердое. В голове загудело от прилива крови, взгляд почему-то затуманился, не хватало воздуха для дыхания; осторожно приподнял подушку, словно надеясь найти там какое-то тайное послание, но обнаружил всего лишь чистый носовой платок, обрамленный кружевом. Он жадно схватил его и, не подумав, что пропажи могут хватиться, спрятал чужую вещь в карман. И тут же оглянулся, боясь быть кем-то увиденным.

Затем, все так же крадучись, вернулся к себе в кабинет, где плотно закрыл дверь и извлек злосчастий платок из кармана, прижал его к лицу. Запах, исходящий от него, вызвал некоторые эротические картины, которые он, сколько ни стремился отогнать от себя, но одна сменяла другую.

Он видел себя и Анну на покосе, ходящих босиком по скошенной траве между высоких стогов сена, взявшись за руки. И вдруг из-под одного из них выползла черная гадюка и впилась в обнаженную ногу девушки. Та вскрикнула, упала на землю, а он тут же бросился сверху, сдавил шею гадюки, отшвырнул и прильнул губами к ране, стараясь высосать смертоносный яд. При этом платье у Анны задралось вверх выше колен, и она даже не пыталась одернуть подол, лежала на спине, закатив глаза к небу. Он тоже перевел взгляд на небесный свод, где плыли кучерявые барашки облаков, и вдруг среди них увидел огромную русалку, поводившую рыбьим хвостом. В ушах у него раздался громкий стук то ли от нового прилива крови, то ли от чего другого.

Он скомкал платок, провел им по глазам, прежде чем сунуть в карман, и лишь теперь разобрал, стук доносился от закрытой двери комнаты, громко спросил: «Кто там?», в ответ услышал голос сестры, вернувшейся домой. Она интересовалась, здоров ли он. Ответил, что здоров. И она ушла, поняв, что брата лучше не тревожить.

Вечером, за ужином, он полез за чем-то в карман и не заметил, как вытащил тот самый платок. Анна, сидевшая напротив, ненароком подняла взгляд от тарелки и заметила у него в руке свою пропажу. Но сочла за лучшее промолчать, хотя, вернувшись из академии и едва зайдя к себе за ширму, уловив стойкий табачный запах, безошибочно определила, кто здесь был. А сейчас убедилась в том окончательно. Она в душе торжествовала, но боялась себе в этом признаться, не веря, решится ли она сама на ответный шаг.

А что же Менделеев? Иной бы устыдился, будучи сорокалетним мужчиной, своих юношеских чувств. Приструнил себя, одернул, запрятал их глубоко-преглубоко, дабы кто-то со стороны не заметил, не упрекнул, сказавши: «Куда тебе, старому, замшелому, за молодой девкой гнаться? Уймись!» Нет, скрывать свою неожиданно вспыхнувшую, как сухой сноп травы, любовь, он не желал и даже гордился тем. Значит, еще способен на многое, на вторую попытку, и Бог ему судья в том; но никакие лицемеры, зорко следящие за грехами и промашками всех вокруг, но притом не желающие признавать своих собственных ошибок и просчетов.

Ему ли было стыдиться своей любви, искавшему ее все эти долгие годы? Он сам давно поставил крест и втайне надеялся, минует его чаша любовных испытаний… Ан нет. В самый критический момент ему предстояло испить ее до дна. Радоваться ли тому? Конечно, да. Но безумно горек вкус предстоящих испытаний, и выдержать их далеко не каждый решится, а вот он рискнул идти до конца и не сдаваться, что бы ни случилось. Он верил, выдержит!