Уорхол
Шрифт:
Их общение омрачилось для Шаффера, когда Энди стал поддевать его. Это началось в душевой, перед обязательным посещением бассейна голышом.
Все ненавидели этот бассейн, так что целый час просто простаивали под душем. Энди всегда под душем торчал. Он все подтрунивал насчет того, что я был с нижнего конца линейки; в том смысле, что мы с ним оба были обладателями самых коротких членов во всей душевой. Короткочлены отворачиваются к душу, а остальные выставляют напоказ. Я прекрасно помню, он всегда прятался за душем и никогда в бассейн не выходил. Тело Энди было отвратительное. У него был маленький член и спина горбатая, будто искривлена. Волосы носил назад, нос этот луковицей. Я и не подозревал, что он гей. В то время мы об этом вообще не думали.
Потом в коридорах, проходя мимо Билли Шаффера, Энди тыкал в него пальцем и говорил «хи-хи-хи-хи-хи-хи». Это Шаффера здорово смущало. «Он то и дело говорил: „Шаффер, фу… фу… фу“.
Все глумился надо мной. И другие меня тоже дразнили». Шаффер и Энди ходили в один класс по алгебре, и, когда Шаффера думали отчислять, Энди и на этот счет стал прохаживаться. По мнению Шаффера, считавшего Энди за своего школьного приятеля, это была сторона его натуры. А еще Шаффер был убежден, что тот был антисемитом, что среди его этнической группы было весьма распространено.
Однако репутацию Энди среди большинства подростков в Шенли можно озвучить фразой под его фотографией в выпускном альбоме: «Неповторим, словно отпечаток пальца».
«Я все пытался и пытался по молодости узнать что-нибудь про любовь, а раз в школе ей не учат, обратился к кино, чтобы понять, что же она такое и как с ней обращаться, – писал Энди в „Философии“. – Тогда я таки узнал что-то про киношную любовь, но применить это к реальности с толком было маловероятно. Мама всегда говорила насчет любви не волноваться, главное – обязательно жениться. Но я всегда знал, что никогда не женюсь, потому что не хотел заводить детей. Не хочу, чтобы у них были те же беды, что у меня. По-моему, такого никто не заслуживает».
А в книге «Америка»:
Мне нравилось ходить в кино, и я словно ждал, что фильмы покажут мне жизнь, как она есть. Но то, что они демонстрировали, настолько отличалось от всего, что я знал, что я полностью никогда им и не верил, пусть и было приятно думать, что все в них правда и может случиться со мною однажды.
С самого своего изобретения именно фильмы заправляли всем в Америке. Они тебе покажут, что делать, когда это делать, что об этом думать, как выглядеть и что об этом думать. У каждого своя Америка, и вот уже у всех по кусочку этой воображаемой Америки, которая будто бы существует, но на самом деле нет.
Энди находился под огромным влиянием кино, радио и прессы сороковых и многое извлек из лучших образцов американской культуры того периода. Развлечения во время войны были важны. Фильмы пользовались спросом особенно. Голливудские студии работали на полную мощь, многие выпускали по фильму в неделю. Свинговые ритмы Гленна Миллера, The Dorsey Brothers и Арти
Шоу неслись из каждого радио. Все было большим, драматичным, динамичным и острым.
Практически всегда, пока Энди жил там, в Окленде было всего два кинотеатра, и оба принадлежали Warner Brothers. В 1930-1940-е годы был золотой период американского кинематографа. Будущая классика с ее эффектными углами съемки, контрастным освещением и явной сексуальной подоплекой оказала сильнейшее воздействие на Энди. Царила студийная система, фильмы снимались быстро и за относительно небольшие деньги, производилось огромное количество звезд, чтобы удовлетворить голодную до кино публику. Бинг Кросби, Боб Хоуп, Хамфри Богарт, а также Эбботт и Костелло были выдающимися среди мужчин, Джуди Гарленд, Пегги Ли, Рита Хейворт и Бетти Грейбл представляли женщин, а в 1944 году Энди получил нового звездного ребенка для самоидентификации, когда страстная двенадцатилетняя Лиз Тейлор ворвалась на экран в «Национальном бархате» в паре с Микки Руни. К тому же Warner Brothers, пока Уолт Дисней работал над знаковыми мультфильмами, вроде «Фантазии», совершили революцию в мультипликации, представив эксцентрические юморески про Элмера Фадда, Багза Банни, Сильвестра, Даффи Дака, Твити Пая, Тома и Джерри и моряка Попая, которого Энди впоследствии называл своим героем детства. Посещаемость всегда была на высоте.
Аудитория радио была еще шире, а сами шоу – лучшими за все время. Речи Гитлера, страстный и непреклонный голос Черчилля и передачи Эдварда Р. Мароу из Лондона принесли звуки войны в гостиную Вархолов. По словам Мины Сербин, Энди только и говорил что про количество погибших. Его любимым персонажем радиопередач стал Тень, чья коронная фраза была «Кто знает, какое зло скрывается в сердце человека? Тень знает…»
Журналы и газеты процветали, и Энди читал взахлеб, особенно интересуясь фотографиями, которые нередко вырезал и использовал в коллажах и рисунках. Вот где он почерпнул все те образы, которые позже появились в его работах, шокировав и ужаснув людей своим дурновкусием. Хотя новости войны превалировали на страницах прессы, газеты сороковых, совсем как родственники Энди из Завацких, упивались и несчастьями на родине. Истории о смертельных авариях на железной дороге, пожарах в отелях и цирках, землетрясениях, ураганах, эпидемиях гриппа, взрывах и авиакатастрофах были нарасхват, равно как истории о тысячах покалеченных солдат, которыми забивались больницы по всей стране. Фотографии самоубийц (обычно прыгающих из окон женщин) были обычным делом. Есть знаменитый кадр, почти один в один с картиной-катастрофой Энди из шестидесятых, на котором запечатлена дыра между семьдесят восьмым и семьдесят девятым этажами Эмпайр-стейт-билдинг, сделанная врезавшимся 28 июля 1945 года в здание бомбардировщиком. Пресса смаковала трагедии целое десятилетие, и Энди имел сомнительную честь встретить свой семнадцатый день рождения за чтением заголовка в The Pittsburgh News «Секретная атомная бомба для разгрома япошек» на пару с угрозой президента Трумена «Сдавайся или умри!».
В детстве я никогда из Пенсильвании не уезжал и много фантазировал насчет того, что, по моему мнению, происходит на Среднем Западе, на Юге или в Техасе, пока я не в курсе (пишет Энди в «Америке»). Но жить можно лишь в одном месте единовременно. И твоя собственная жизнь, разворачивающая с тобой, не обладает никакой атмосферой, пока не станет воспоминанием. Вот почему воображаемая американская глубинка кажется столь атмосферной, раз собираешь ее воедино из отрывков фильмов и цитат из книг.
И живешь в своей воображаемой Америке, сварганенной на заказ из искусства, соплей и эмоций, словно в настоящей.
Любимчик класса
1945–1949
Спроси меня тогда, у кого меньше всего шансов пробиться, назвал бы Энди Вархолу.
Еще в выпускном классе в Шенли Энди приняли в Питтсбургский университет и Технологический институт Карнеги, который он и выбрал, потому что кафедра искусств там была сильнее. «Энди рассказал, что его приняли, – вспоминает Джон, – но восторга там не было. Энди не из тех, кто свои чувства напоказ выставляет. Он сказал-таки, что рад, но на этом все. Мы испытывали гордость, потому что не знали никого, кто бы ходил в колледж, это было только для богатых семей».
Поступление в колледж стало большим шагом в карьере Энди. В нем заключался шанс выбраться из Питтсбурга, все еще отдававшего шахтой, в хрустальный град Нью-Йорк, и это было отчаянно важно.
Дома дела наладились. Юлия оправилась от шока после колостомии и занялась поддержкой устремлений Энди. Она перебралась из центральной спальни, чтобы у него была лучшая комната для работы в доме, и оплатила первый год обучения из почтовых облигаций, на которые жила. Пока Пол пропал из виду, Джон был главой семьи и оплачивал ежемесячные счета, работая продавцом мороженого в Good Humor. И все же поступление было сопряжено с трудностями.
Выяснилось, что у Энди не было свидетельства о рождении, потому что Юлия не потрудилась зарегистрировать его. Стоило проблеме решиться благодаря заверенной справке, как, по воспоминаниям Джона, «его не захотели брать, потому что он планировал ходить по вечерам, чтобы подешевле, но мать сказала ему снова пойти и согласиться на дневное и дала денег. Думаю, это стоило долларов двести в семестр. Помню, прежде чем пойти договариваться в кабинет к администрации, он встал на колени и вместе с мамой произнес какие-то специальные молитвы».
Карнеги Тех, с его живописным кампусом в Окленде, неподалеку от стоявших рядком особняков питтсбургской элиты, был культурной зоной, четко отделенной от повседневности рабочего города. Корпуса изящных искусств, где располагались кафедры живописи и дизайна, драмы, музыки и архитектуры, представляли собой внушительное квадратное пятиэтажное строение из желтого кирпича с покатой со всех сторон крышей из зеленой черепицы. Ряды больших окон перемежались обвитыми ивняком дорическими колоннами. В просторных, отделанных мрамором коридорах сходились студенты разных кафедр. Их легко было различить по специальностям. Архитекторы были при костюмах, музыканты по большей части пропадали на репетициях, скульпторы, словно троглодиты, в подвалах, пока актеры суетились повсюду, называя друг друга «дорогушами» и пережевывая мельчайшие крупицы брод-вейских слухов. Студенты живописи и дизайна, в положенных им заляпанных краской джинсах и водолазках, воспринимались преимущественно как самые умные и одаренные, но, так как Тех был в первую очередь инженерной школой, изучавшие искусство, в общем-то, были изолированы от остального студенчества и в полной мере – от реалий жизни в Питтсбурге.