Чтение онлайн

Друзья прозвали его Тряпичный Энди, но его образ ранимого простачка и богемная неискушенность вкупе, как сформулировал позже какой-то критик, с «неумолимой любезностью и умением принижать себя» обеспечивали ему теплый прием у художественных редакторов, особенно женского пола. Как-то раздавал дешевые букетики каждой секретарше, которую встречал. На вопрос смущенной получательницы: «Я чем-то это заслужила?» – Энди отвечал: «Нет, просто вы милая барышня». В другой раз, просиживая часы в редакциях журналов в надежде случайно пересечься с занятым директором, он выполнял поручения, таскал кофе и пончики и завоевывал расположение всех, кого только можно, на любом уровне организации.

Это были золотые времена модных журналов, когда они, как написал Джеральд Кларк, чей герой Капоте стал звездой именно благодаря им, были «самыми актуальными печатными изданиями Америки и привечали все новое и дерзкое». Горстка авторитетных художественных редакторов и дизайнеров европейского происхождения продвигала новое, сложно устроенное, наследующее баухаусу коммерческое искусство, на удивление графически и изобразительно живое. В таких условиях талант Энди к рисованию был незамедлительно признан, а его нестандартная индивидуальность пришлась ко двору. Художественных редакторов также поражало, насколько Энди, казалось, наслаждается своей работой. В отличие от большинства рекламных художников, которые считали, что проституируют собой, он каждое задание превращал в праздник. «Он оставлял впечатление, – вспоминал Джордж Клаубер, ставший его главным приятелем в Нью-Йорке (Энди как-то сказал, что это Клаубер его „придумал“), – страстного, заинтересованного человека, который замечательно рисовал». Через несколько дней после прибытия Энди в город начальник Клаубера, Уилл Бёртон, среди статусных клиентов которого была корпорация Upjohn Pharmaceuticals, заказал тому разработать дизайн обложки одного из буклетов для аптечной сети. Вскоре поступили еще заказы от журналов Charm и Seventeen, а также серия обложек альбомов для Columbia Records.

Хотя позже Энди и скажет: «Я никогда ничего не хотел. Даже двадцатилетним надеялся, что, может быть, когда-нибудь стану успешным и очень знаменитым, но не задумывался об этом». Пёрлстайн запомнил его «трудоголиком, который садился за стол и трудился весь день и зачастую до поздней ночи, делая по несколько версий одних и тех же заданий, предъявляя потом их все художественным редакторам, за что его особо ценили… Он не был тем воплощением зла, каким его пытаются представить. Его талант – вот на что следует обращать внимание».

И пока портфолио Энди идеально соответствовало требованиям журнального мира, Филип подошел к делу осмотрительно, и практически сразу выяснилось, что он как иллюстратор на фрилансе ничего не добьется. Вместо этого он устроился на полную ставку к графическому дизайнеру Ладиславу Сатнеру делать схемы и макеты канализационных и вентиляционных каталогов в течение дня, чтобы трудиться над собственными картинами вечерами, пока Энди выполнял свои рекламные задания на жаркой, закоптелой кухне.

Несмотря на присутствие Пёрлстайна, Энди то лето запомнилось одиноким. «Я приходил домой и рад был пообщаться даже с тараканчиком. Здорово было, что хоть кто-то тебя встречает, а потом наутек». Один из кульминационных моментов саги Тряпичного Энди случился, когда он представлял свои работы в Harper’s Bazaar элегантной гранд-даме модной журналистики, Кармел Сноу, и тут из них выполз таракан. «Ей стало так жалко меня, – рассказывал всем Энди, – что предложила мне работу».

Он оставлял у редакторов впечатление, будто целиком получал удовольствие от работы, но, когда его однокашник по Теху Джек Риган с женою Грэйс заехали к Филипу и Энди домой, чтобы пообедать с ними, по пути в Лондон, куда Джека отправили по программе Фулбрайта, им показалось, что Энди мучается. Он жаловался, как высока конкуренция и что его не берут и не ценят художественные редакторы. Из-за своего питтсбургского акцента и неграмотной речи Энди чувствовал себя аутсайдером в романтическом, обеспеченном и элегантном мире, куда так стремился попасть.

Даже будучи в сотнях миль от него, в Питтсбурге, мать Энди и религиозность, которую она ему привила, стали его главной поддержкой в первые нью-йоркские годы. Энди ежедневно посылал Юлии открытку со словами: «Я в порядке и снова напишу завтра» – и заглядывал в церковь два-три раза в неделю, чтобы помолиться об успехе.

Его пугала конкуренция, и в не меньшей степени родственники бередили его страхи своими суевериями и обреченностью. «Что же тут поделаешь? – спрашивал старший брат Пол у их матери. – У них там миллион художников в Нью-Йорке! Достанется же ему!»

«Господи, Господи, помоги моему мальчику Энди, – молилась Юлия. – У него нет работа». И отправляла письма в ответ, прикладывая долларовую купюру и пятидолларовую, когда получалось.

Шестого августа 1949 года Энди исполнился двадцать один год.

К концу лета Glamour впервые опубликовал рисунок Энди с девушками, взбирающимися по лестнице, в качестве иллюстрации к статье под названием «Успех – это найти работу в Нью-Йорке». В подписи его имя значилось как Энди Уорхол, с ошибкой (по его словам), и именно его он с тех пор и использовал.

Срок их субаренды подошел к концу, и тогда, согласно Пёрлстайну, «мы смогли отписаться нашим родным в Питтсбург или нью-йоркским друзьям, что переехали из одного гадюшника в другой». По объявлению в New York Times они нашли большую комнату в конце чердака над стоянкой для грузовиков по Западной двадцать первой улице, 323 в районе Челси на Манхэттене. Проживавшая в мансарде Франческа Боас, танцевальный терапевт, работавшая с дефективными детьми, переделала ее в сцену с портальной аркой в глубине и украсила помещение этническими музыкальными инструментами, собранными по всему миру ее отцом, антропологом Францом Боасом. Сама жила за аркой с другом по имени Ян Гай и огромной экзотической псиной по кличке Кличка, Энди же с Филипом обитали в передней части мансарды. Клаубер пришел их там навестить и был неприятно поражен. Пожалуй, это местечко было, по его мнению, даже большей дырой, чем их квартира на площади Святого Марка. Он считал, что Филип и, в особенности, Энди были слишком трепетными и возбужденными, чтобы заниматься ей.

«Франческа нами заинтересовалась, – вспоминал Пёрлстайн. – Наверное, мы оба были достаточно чудаковатыми, но

Энди ее просто заинтриговал. На протяжении всей той зимы она активно подталкивала его „раскрыть себя“, и он потихоньку преображался в Энди Уорхола из Энди Вархолы». Между тем Энди не переставал метаться и путаться в собственных желаниях.

Другой приятель из Теха, Джозеф Грилл, стал свидетелем, как он обзванивал как-то редакции. Представлялся, заявляя: «Здравствуйте. Это Энди Уорхол. Я посеял в парке канареечник. Не хотите заказать канарейку?» И далее странным писклявым голосом информировал, что идет дождь, «а у меня дырка в ботинке, и может, у вас для меня есть работа?» Чаще всего случалось, что собеседник отвечал отказом, тогда Энди говорил: «Ну, значит, сегодня на улицу не пойду». Повесив трубку после одного из таких звонков, он обернулся к Гриллу и сказал своим нормальным тоном: «Ну что за ерунда? Не хочу так выделываться».

Дни на 21-й улице быстро превратились в рутину, вращавшуюся преимущественно вокруг работы. Пёрлстайн уходил на службу, пока Уорхол подыскивал новые заказы, которые выполнил бы ночью. Филип Пёрлстайн:

Одной из серьезнейших проблем была непрекращающаяся борьба с тараканами, полюбившими черную краску, которая использовалась для шрифтов. Энди ежедневно выставлял пустую лимонадную бутылку после ланча, а к вечеру они набивались в нее битком.

Иногда вечерами, когда они были при деньгах, покупали стоячие билеты на бродвейские спектакли вроде «Смерти коммивояжера» или «На свадьбе» или шли в кино, по большей части смотрели ретроспективы на 42-й улице. Продолжительных или интеллектуальных бесед они не вели, но годами позже Пёрлстайну вспомнился один разговор. Энди возмутится, что увиденный ими фильм был ужасен. Пёрлстайн ответил, что нельзя быть настолько плохим, чтобы уж совсем ничего интересного не нашлось. Энди не ответил, но Филип был уверен, что его слова произвели на него впечатление, слишком уж похожи они на то, что Энди впоследствии говорил о собственных фильмах.