Чтение онлайн

Вклад Фритци Миллер в то, что его работы оказались в McCall’s и Ladies’ Home Journal, а впоследствии в Vogue и Harper’s Bazaar, имел основополагающее значение для становления Уорхола как самого востребованного иллюстратора Нью-Йорка в области женских аксессуаров. После этого, как пишет Кэлвин Томпкинс, «многие в этой сфере стали замечать журнальные работы Энди. Что бы он ни иллюстрировал – шампуни, лифчики, ювелирные украшения, помаду или парфюм, – в его работах была изысканная оригинальность, которая притягивала взгляд. По мнению Фритци, удивительно, как Энди с его бэкграундом смог столь чисто взять верную ноту. Девчачьи сердечки с цветочками и розовые андрогинные ангелочки, используемые им, являлись не вполне тем, чем казались, была в них какая-то подспудная непристойность, которую профессионалы журнального бизнеса видели и одобряли. Он знал, как подтрунить над товаром так, чтобы клиент мог оценить шутку».

В следующие полгода заработки от иллюстраций чуть ли не удвоили его доход – до двадцати пяти тысяч долларов. Уорхол в свои двадцать пять, несмотря на свои внешние особенности, был достаточно успешен, чтобы отбросить все прежние чаяния друзей на его счет. Теперь из-под личины беспомощного Тряпичного Энди проявилось двигавшее им стремление.

Стоило Энди начать зарабатывать, выяснилось, что у него с деньгами, как описал это один его товарищ, «нездоровые» отношения. Он или тратился вконец, или вконец крохоборствовал. Середины для Энди не существовало. На некоторые вещи он не тратился, даже если они были необходимы, зато завтраки в отеле Plaza и просиживание потом в холле Palm Court Lounge в надежде, что его перепутают с Труменом Капоте, были одними из его любимых занятий. Порой Энди изумлял друзей, спуская там по пятьдесят долларов за завтрак с ними. Также он стал завсегдатаем в шикарном Cafe Nicholson, дорогом ресторане, упоминавшемся в журнале Park East как место встречи молодых писателей, танцовщиков и дизайнеров. Энди был там любимым клиентом, потому что всегда очень щедро оставлял на чай и раздавал официантам россыпи шоколадных конфет Hershey.

Энди совершал ежедневные экскурсии в самые дорогие кондитерские, где покупал несколько пирожных или даже целый торт, нес все это домой и зачастую тут же проглатывал. Такие мало контролируемые траты на еду стали для Юлии постоянным источником расстройства, которая начала вести себя с ним как с супругом, желая, чтобы он выделял часть его дохода их семье в Питтсбурге.

Эти показательные излишества шли в ярком контрасте с тем маргинальным существованием, которое Энди с Юлией вели под грохочущей надземкой в квартире на Семьдесят пятой улице. То ли поток поступления наличности к Энди значительно колебался, то ли ему неловко было вывести ее куда-то, но, на самом деле, они с Юлией провели их первый совместный День благодарения ужиная за стойкой в Woolworth. «Это нагоняло на него невероятную тоску», – Пэт Хэкетт, секретарь Энди в семидесятые и восьмидесятые, вспоминала его попытки ворошить в памяти события зимы 1952 года. Несмотря на придаваемые ему силы, присутствие Юлии также было для Энди постоянным напоминанием о его детстве в нужде.

Сильно нуждаясь в жилищной площади и наконец-то будучи способным ее себе позволить, летом 1953 года Энди взял в субаренду у своего однокашника из Теха Леонарда Кесслера весь четвертый этаж в здании без лифта по адресу Лексингтон-авеню, 242, недалеко от пересечения с Тридцать четвертой улицей. С тем условием, что в течение нескольких месяцев Кесслеру разрешено будет пользоваться одной из маленьких комнат как студией для иллюстрирования детских книжек. К несчастью Джорджа Клаубера, у него была машина, и его подключили помочь Энди с переездом. Когда он приехал, Энди сидел беспомощно на Восточной семьдесят пятой улице, совершенно не собранный. Это подкосило Джорджа, которому «пришлось идти и помогать упаковывать все в коробки и носить их все в машину».

Новое жилье было просторнее предыдущего. Входная дверь вела в большую кухню, меблированную столом и комплектом кресел и украшенную портретом Иисуса, указующего на пресвятое сердце. Впереди располагалась большая комната с окнами на шумную улицу и еще одна маленькая чуть сбоку. Сзади были еще одна большая комната и небольшая спальня. За Кесслером оставалась маленькая передняя комната-студия, а Энди с Юлией разделили маленькую заднюю спальню, все еще ночуя на матрасах. Остальное пространство быстро заполнилось пачками бумаги, журналов, фотографий и рисовальных принадлежностей, пока вся поверхность не была ими укрыта, а Энди оказался вынужденным работать на переносном письменном столе, ставя его на коленки. Ботинки, перчатки, шарфы, шапки, сумочки, ремни и украшения, которые ему было поручено рисовать, добавляли неразберихи. Когда Кесслер однажды взялся помочь передвинуть какие-то кипы, то обнаружил чек на семьсот долларов, присланный Энди месяцы назад и затерявшийся среди новых заданий и скопившегося хлама.

Тем временем популяция кошек увеличилась: их было от восьми до двадцати, в зависимости от того, как быстро Энди удавалось раздавать их. Большинство друзей получили хотя бы по одному уорхоловскому котенку, многие из которых оказались необычайно капризными и агрессивными. Однажды одна из кошек так укусила его мать за руку, что той пришлось идти в больницу. Тогда он решил, что кошек у них слишком много, и избавился еще от нескольких, но все равно оставался целый зверинец. Они рыскали по джунглям из бумаги, драли принадлежности Энди, ссали на них и время от времени проносились сквозь беспорядочные кучи его работ в припадках кошачьего бешенства. Юлия, с ведром и шваброй, вечно убирала за ними. Телевизор постоянно был включен, в половине случаев на пару с проигрывателем с записями бродвейских шоу. Один из друзей заметил, что пройти по квартире и ничего не уронить и не споткнуться было задачей для канатоходца. Другие описывали жилище как «пещеру летучей мыши» или декорации фильма «В порту». Клауберу кошки напоминали «суррогатных детей» Энди. Для большинства они стали частью легенды: Энди жил в безумной студии со своей мамой и двадцатью одной кошкой. Запах, говорят, был еще тот.

Квартира располагалась над ночным клубом, баром Shirley’s Pin-up на первом этаже, и грохочущие биты песни You’re So Adorable струились в окна, смешиваясь с грохотом подземки Лексингтон-авеню в нью-йоркскую какофонию, которая неместным и глаз бы сомкнуть не позволила. Впервые в своей жизни Энди, который теперь мог считать себя ньюйоркцем, оказался в городской стихии.

Тем летом оба брата по разным поводам навещали Энди, и теперь в квартире хватало места остановиться и им самим, и их детям. Его мать всегда радовалась этим визитам, а ребятне, кажется, нравилось играть с дядей Энди, который раздавал им карандаши для рисования, чтобы не слишком ему мешали, и всегда что-нибудь дарил каждому по прибытии.

Гости тоже стали заходить все чаще, хотя им редко удавалось найти себе местечко между всеми кипами бумаг и котами. Кто бы ни пришел, Энди не переставал работать над заказами на следующий день. «В этом вопросе он был каким-то демоническим, – вспоминал один из друзей. – Он работал беспрестанно». Другой говорил, что единственное время, когда Энди не работал, случалось, когда он внезапно срывался в Cafe Nicholson или театр, оплачивая обеды и билеты скомканными банкнотами, которые доставал изо всех возможных карманов и даже из ботинок.

А еще Энди снова заинтересовался танцем – теперь, когда он мог позволить себе билеты на Пола Тэйлора, Джона Батлера и Марту Грэм.

Юлия, с ее деревенскими манерами, сбивчивым английским и девичьим смехом, стала любимицей его друзей, пока шила, готовила и, случалось, даже раскрашивала рисунки Энди за него. «Я неплохо узнал Юлию, – вспоминал Леонард Кесслер. – Она все готовила „капушту“, это капуста с ребрышками. Самое то, если жить где-нибудь на Аляске или Юконе. Самый жаркий летний день, а она заявляет: „Капушта тебя согреет“. – „Миссис Уорхол, – говорю, – мне тепло“. – „Может быть и теплее“, – она отвечала».

Энди обожал сладости, и его собственные пристрастия в еде склонялись к богатым жирами тертым авокадо с шоколадом, которые для него делала Юлия, недоуменно бурча. Джордж Клаубер регулярно приходил на капушту и халупку, хотя и вспоминал, что «обед был исключительно для затравки. Энди все не терпелось куда-нибудь направиться после. Его мать не особо была заинтересована в общении. Она всегда напоминала мне мою. Одиночка. Беда в том, что он не знал, что с ней делать».

Другие, заходившие на Лексингтон-авеню, были заинтригованы и очарованы отношениями между Энди и Юлией, особенно в моменты противостояния, когда Юлия подавляла своего эксцентричного сына. Он уже начал носить костюмы и галстуки в ту пору, но по-своему. «Часто покупал дорогие ботинки, – вспоминал один гость Лексингтон-авеню, – но прежде, чем носить их, проливал на них краску, мочил их, позволял котам их обоссать. Когда образовывался нужный налет, он их надевал. Хотел выглядеть потрепанным, как принц, который может позволить себе дорогие туфли, но не ценит их и обращается с ними как с никчемными». Часто не завязывал ботинки. Кто-то утверждал, что Энди так и не научился завязывать галстук.