Чтение онлайн

Был апрель тридцать пятого года. Я шёл по васюганскому зимнику, сильно таяло. Портянки вывалились из рваных пимов, намокли. И пимы тоже хоть выжимай. Пройдя шестьдесят километров, глубокой ночью я добрался до дома. За весь путь ни разу не поел – было нечего. Дома, не раздеваясь, просидел до утра и побежал к Дарье Михайловне. Думал, наберу сейчас картошки, редьки и турнепсу, наварю и наемся досыта. Женщина встретила меня со слезами на глазах, явно притворных, печально доложила, что картошка сгнила и она её выбросила. Полезла в погреб, достала два ведра мелочи, как горох:

– Вот, Колюшка, всё, что уцелело.

Принёс я это счастье домой, сварил, поел и пошёл в баню. Я был оборван так, что грешное тело сверкало из дырок со всех сторон. Старуха Некрасова, моя соседка, дала мне покойного деда холщовые кальсоны и холщовую рубаху. В те годы во всех общественных банях были каморки для обжаривания одежды от вшей. Там я прожарил свои лохмотья, хорошо помылся. Дома, как мог, затянул нитками дыры. На завтра была Пасха. Мы, ещё не совсем отбитые властью от Бога, считали её главным праздником в году. В Рабочем Пасху праздновали подпольно. Позже, года через два, когда я уже работал бригадиром на раскорчёвке, женщины попросили меня в этот светлый праздник отпустить их после обеда домой. Я их отпустил, а сам остался на деляне и продолжал работу. За такое самовольство комендант меня арестовал, и две недели я сидел у него в кладовке, как в тюрьме.

Утром на Пасху я ел мелкую картошку, вспоминал родителей, сестренку, наш дом на родине. С восходом солнца звенели на всё село церковные колокола. Праздничные столы ломились от еды. На улицах гуляние: нарядные люди, гармошки, балалайки, песни, игры. Кому надо было всё это поломать? Надел свою драную робу и отправился на улицу. На бугорке перед первым мостом собралась молодёжь. В низинах снег ещё держался за землю, а бугорки уже просохли. Было тепло и безветренно. Солнце, как и положено в Пасху, ослепительно сияло на голубом небе. На бугорке радовалась Пасхе гармошка, а девчата пели что-то грустное. Я до них не дошёл, сел поодаль на огородное прясло и стал смотреть, как гуляет молодёжь. Посидел с часок, чувствую – слёзы на глаза наворачиваются. Не хватало ещё расплакаться. Поднялся и ушёл домой.

По пути к дому меня встретила Кулешова Варвара Кузьмовна – жена Кулешова. Остановилась, даже поздоровалась со мной, чему я крайне удивился.

– Колюшка, – сказала она мне, – Наума Сафоновича сняли с работы. Я сделал вид, что удивился и сочувственно спросил:

– За что?

– Говорят, что заворовался.

Я кивал головой, слушая её, и делал печальное лицо, всё-таки мы из одного села, а про себя думал, что Бог наказал ворюгу. Весь день просидел дома, а утром пошёл к коменданту Иванову. Показал ему справку от коменданта Черных, который писал о том, чтобы мне выдали одежду, обувь и продукты. Иванов выписал мне двадцать килограмм муки, крупу, сахар, соль, масло, кирзовые сапоги, пару белья, фуфайку и рабочий костюм. Все бесплатно. Наверно, он пожалел меня – молодого работящего парня, одетого хуже побирушки. От коменданта я пошёл к Звягинцеву. Он был назначен председателем артели вместо Кулешова. Счетоводом поставили Богера. Хороший, толковый мужик. Главными работами в посёлке были, конечно, раскорчёвка и строительство.

– Пойдёшь пока на раскорчёвку, – сказал мне Звягинцев, – в помощники возьмёшь мою жену и жену Богера.

Много мог бы сказать о девушках и женщинах, сосланных в Васюганье. Ссылочная заваруха для них во сто крат оказалась тяжелее, чем для мужчин. Нечеловеческие условия жизни, умирающие от голода дети, надрывная работа на раскорчёвке леса, на смолокуренном и пихтовом заводах. Мои слова мало что скажут и заденут за живое, а я и сейчас готов снять перед ними шапку и склонить голову. Не подобрать мне слов, чтобы дать нашим женщинам достойную характеристику. Они были НАСТОЯЩИМИ. Да и вам, девчонкам, родившимся здесь в войну, тоже перепало. Сама, дочка, знаешь.

Кулешов до суда был направлен на раскорчёвку и работал один. Мы с помощницами хорошо сработались и стали давать двойную норму. В работе май пролетел незаметно. Мои подручные относились ко мне хорошо. Я не давал им тяжёлое поднимать, а ворочал сам. Они только подчищали площадку, вырубая мелкий березняк и осинник. Пни и колодины я выкорчёвывал один. Думаю, что они же позаботились о том, чтобы председатель выдал мне премию за хорошую работу. И мне выдали хлопчатобумажный костюм, пару белья и рубашку. Я выглядел уже парнем, но с девушками не встречался, – было не до дружбы.

Иду как-то вечером с раскорчёвки, устал до последнего вздоха, голодный до тошноты. Паёк давно кончился. Выдавали сразу на месяц, но точно распределить продукты по дням трудно. Крапиву вокруг огорода давно съел. Иду и соображаю, где бы раздобыть ракушек и крапивы? Хотел наварить котёл побольше, чтобы хватило и на утро. Гляжу, у магазина стоят Кулешов и Скоморохов. Кулешов от суда легко отделался. За время председательства успел наворовать столько, что подкупить таких же дельцов не составило труда. Вместо тюрьмы его назначили председателем на Тюкалинку. Выглядел он молодцевато: побрит, одет, как франт, улыбка до ушей. Он окликнул меня, я остановился.

– Что ж, Николай, ты все бобылём ходишь? Живёшь один, как барсук. Одному жить вредно. Спроси хоть у кого.

Хотел сказать ему, что живу один, потому что ты угробил мою мать, но промолчал. В это время я ненавидел его до скрипа зубов. Кулешов улыбался и продолжал издеваться:

– Надо тебе, парень, жениться. Вон бери Нюрку Фигурову. Хорошей будете парой. Лучше тебе не найти.

Фигурова Анна была девушкой некрасивой, с кривыми зубами и кривыми ногами. Её мать звали цыганкой, потому что та занималась ворожбой. Анна была лодырем, каких поискать, но мать в ней души не чаяла – любила и баловала. Во мне вспыхнула обида. Набрался наглости и ответил:

–Наум Сафонович, Нюрку придётся тебе брать в жены. Твоя Варвара Кузьмовна стара и больна. Нюрку ни один парень в жены не возьмёт, а ей ничего не останется, как выйти за старика.

Кулешов залился в смехе и продолжал издеваться:

– Бери тогда Фросю Беленко.

От такой наглости я остолбенел. Фрося была красавица. Прекрасно пела, весёлая, работящая. О такой невесте я и подумать не мог. Сделал вид, что не заметил его издёвки и бодро ответил:

– Вот Фросю и возьму! На свадьбу приглашу тебя первого.

– Ну, ну, – хмыкнул Кулешов.

С тем и отправился я домой варить свой травяной суп.

В начале июля прибыл в Рабочий старшина по обстановке Васюгана бакенами. Фамилия его Нестеров Степан Петрович. Ему требовались два гребца на лодку. Работа была рассчитана до ледостава. Мои напарницы по раскорчёвке, попросили своих мужей – начальников – Звягинцева и Богера направить одним из гребцов меня. Пусть парень отдохнёт.

Через неделю Кулешов уехал в Тюкалинку принимать колхоз, а я ушёл работать гребцом. Зарплату мне положили шестьдесят рублей в месяц, да пятнадцать рублей хлебных. Зарплату следовало отдавать в артель, а хлебные оставлять себе для выкупа пайка. Вторым гребцом взяли Безотесного Сергея. Он был старше меня на год. Работа гребца тяжёлая, зато мы сразу подружились с Сергеем и нашим начальником Степаном Петровичем. Три человека – это весь наш коллектив. Работа пришлась мне по душе. В начале июня вода стояла ещё большая. Пока не обозначился межень, мы больше отдыхали и подрабатывали на перевозке пассажиров. Катера тогда были редкостью, ездили на лодках и обласках. На подработке мы получали в месяц по полсотни рублей и больше. Эти деньги не сдавали в артель, они шли нам в карман. Хлеб на каждого выдавали из сельпо по килограмму в день. Остальные продукты покупали в охотничьих магазинах, потому что установка бакенов предназначалась для безопасного прохождения транспорта рыбаков и охотников.

Когда я отъелся и появился небольшой остаток хлеба, стал раздавать его таким же горемыкам, каким был сам. Оставшихся без родителей детей было так много, что интернаты, построенные почти в каждом посёлке, не могли приютить всех. Русских детей-сирот с большим удовольствием забирали к себе остяки, воспитывая их, как своих. Был на Нюрольке дед – остяк, по фамилии Осачий. Он ходил по посёлкам ссыльных с плакатом, где было написано: «Принимаю сирот». Много наших девушек вышли замуж за остяков, спасаясь от голодной смерти.