Чтение онлайн

– Нет, сидите. Можете просто не показывать.

Она встала, закинула сумку за плечо и направилась к выходу, по пути расталкивая пустые стулья.

Перед запасным выходом, ведущим к лестнице, какой-то человек сзади схватил ее за руку. Удивившись, она обернулась и впервые так близко увидела преподавателя древнегреческого. Обычно стоявший за трибуной, он казался повыше, и лицо его теперь почему-то выглядело намного старее.

– Простите, я не хотел вас беспокоить. – Задержав дыхание, он подошел к ней еще ближе и спросил: – Вы… меня не слышите? – Вдруг он поднял обе руки и стал что-то говорить на языке жестов. Повторяя одни и те же движения, он, словно поясняя их, вслух повторял: – Простите. Я хотел перед вами извиниться. – Она тихо глядела на его лицо – задержав дыхание, не собираясь останавливаться, он продолжал отчаянно жестикулировать руками. – Можете не говорить, можете ничего не отвечать. Я искренне извиняюсь. Я вышел перед вами извиниться.

Вдоль барьерных стен тянется трасса с односторонним движением. А по тротуару вдоль этой дороги идет она. Здесь не много прохожих и за состоянием дороги никто особо не следит. Через трещины в тротуарной плитке плотно проросла трава. Со стороны многоэтажных домов в роли ограждения густо росли акации, протягивающие друг к другу свои ветки, похожие на толстые и темные руки. Во влажном ночном воздухе в противную смесь перемешались запахи травы и выхлопных газов. Звук двигателей разрывает ее барабанные перепонки, словно тысячи лезвий коньков. В траве рядом с ней медленно стрекочет кузнечик.

«Странно. Такое ощущение, что я уже переживала эту ночь. Словно я уже шла по этой дороге с похожим ощущением стыда и потерянности».

Но тогда она еще говорила, поэтому чувства были сильнее. А теперь она безмолвна.

Слова и предложения покинули тело, словно призрак, и держатся от нее на таком расстоянии, чтобы она могла их слышать и видеть. И благодаря этому расстоянию ее недостаточно сильные чувства отходят, словно плохо клеящиеся кусочки скотча.

Она только смотрит. И на что бы ни смотрела, ничего из этого не переводит в текст.

Образы людей все так же бросаются в глаза, и их образы стираются вслед за ее шагами. И она не провожает их ни единым словом.

Одной летней ночью, подобной этой, она шла одна по улице и засмеялась.

Она смотрела на круглую на четырнадцатый день месяца луну. Ей показалось, что луна похожа на человека с надутым лицом, а ввалившиеся круглые кратеры – на глаза, скрывающие разочарование. Это ее и рассмешило.

Ощущение было таким, словно слова внутри нее сначала притворно рассмеялись, а потом этот смех отразился и на лице.

Конец июня, ночь. Жара сменила внезапно отступившую тьму. Это было не так давно – она пропустила ребенка вперед и шла с огромным холодным арбузом в руках. Ее голос тепло и тихо терялся в воздухе. Губы не были стиснуты. И глаза не были наполнены кровью.

?????? ?? ????.

Красота – это красота.

Красота – это сложно.

Красота – это благородно.

Все три перевода верны, потому что древние греки тогда еще не разделяли эти три понятия – красота, сложность и благородство. Как изначально в моем родном языке слово «свет» одновременно подразумевает и цвет, и свет.

После возвращения в Сеул из Германии я впервые отметил день рождения Будды. Я сходил в храм в квартале Суюри, куда мы часто когда-то давно ходили вместе с мамой и сестрой. Путь к храму раньше был занят полями картошки с обеих сторон, но теперь там все залито бетоном, на котором возвышаются многоквартирные дома одинаковой высоты. Когда я прошел через входные ворота, передо мной открылся вид на старый храм. Внутри с тех пор ничего нового не построили, а колокольня и пагода казались меньше, чем раньше. Многое казалось меньше, ведь до этого я тут бывал лишь ребенком.

Вечером того дня было разрешено свободно передвигаться по храму, поэтому я бродил и ждал, пока стемнеет. Может, потому что пожилые буддисты успели покинуть этот мир, пока меня не было, количество ламп уменьшилось, но красота никуда не исчезла и даже наоборот – ощущалась ярче по сравнению с моим детским впечатлениями. Если тогда фестиваль фонарей мне казался просто чудом, то теперь в меня словно что-то проникало.

Наконец полностью стемнело. Я присел в коридоре корпуса для гостей и наблюдал за тем, как дергался огонек внутри бумажных ламп после каждого дуновения ветра. Именно тогда я отчетливее всего ощутил, что красота и святость – это обозначающие одно и то же слова – и то, что свет и цвет – это единое целое. Я встал, только когда в одиннадцать часов закрыли зал для проповеди.

В этот момент в голове у меня возникла странная мысль. Направляясь к входным воротам, я вдруг пробормотал губами: «Пойдем домой?» Теперь нужно дойти до дороги, где находится автобусная остановка, это займет минут тридцать. Оттуда уже на автобусе до места, где я остановился, нужно было ехать час. Казалось, что этот автобус никогда до доберется до места. Сколько бы я ни пересаживался с автобуса на метро и обратно, у меня не получалось найти дорогу. Казалось, что я не могу сбежать из этой столь реалистичной ночи.

Такое было не в первый раз. После того как я переехал в Германию в десятых годах, мне постоянно снился сон с такими же событиями. В этом сне время было сумеречное и в окна автобуса виднелись вывески – ни на родном, ни на немецком языке – все было исписано какими-то незнакомыми мне буквами. Во сне я сразу же пытался сойти с этого автобуса, на который сел по ошибке, но не знал, какой автобус или какая остановка мне нужны. Но главная проблема была в том, что я не помнил, куда изначально направлялся. Я вглядывался в темнеющие улицы, мне не оставалось ничего, кроме как так же сидеть в задней части автобуса. То, что я чувствовал каждый раз, просыпаясь от этого сна, трудно описать.

Я попытался подавить до дрожи знакомые мне ощущения и отправился в путь. Ночной воздух был очень холодным. Красные бумажные фонари у меня над головой все так же покачивались, погруженные в красоту и тишину.

Тогда я вдруг пробормотал: «Мир – это иллюзия, а сны – это жизнь».

Но кровь течет, и слезы подступают.

Ты когда-нибудь ходила в полусумраке?

Идти сквозь холодный воздух в рассвет и ощущать хрупкость и теплоту человеческого тела. От каждого предмета исходит слабый сизый свет, и в только открывшиеся после сна глаза пробирается рассвет, словно чудо.

Когда мы жили на втором этаже дома, что был в конце улицы Кирьех, на рассвете я всегда выходил прогуляться по переулкам. А когда окутавшая воздух сизая атмосфера растворялась, я возвращался домой, и вы с родителями все еще спали. Внутри было темнее, чем снаружи, так что я включал лампу, испытывая сильный голод, поэтому копался в холодильнике. Достав пару грецких орехов и тихо их разжевав, я поднимался на цыпочки и возвращался в свою комнату.