Чтение онлайн

– Почему вы стали учить древнегреческий?..

Она опустила взгляд на кисть левой руки. Под намокшей от пота бордовой резинкой для волос намок и ее старый шрам. Она не вспомнит. А если ей нужно будет вспомнить, обязательно вспомнить, то она ничего не почувствует.

И наконец, безо всяких чувств она вспомнит себя из того дня – словно незнакомца, от которого веет далекой близостью. «Сумасшедшая, – сказал ей человек из темноты, который словно обрел сознание. – Все это время мой ребенок был в руках сумасшедшей». Эти колкие слова, исходящие из его уст и гортани, сказанные без раздумий, скользкие, царапали и вонзались в плоть, пахли металлом – они переполнили ее рот. Она хотела их выплюнуть, но перед этим порезала ими себя – словно кусками треснувшего лезвия бритвы.

– В тот день… Что вы написали в тот день в тетради на древнегреческом?

Словно прикасаясь к истертым зубьям огромной пилы, она прошлась пальцами по своим губам. Она нащупала в голове путь – будто орган, что давно уже атрофировался, – через который с дрожью вылетали слова.

Она знает, что потеряла дар речи не из-за какого-то исключительного опыта.

Язык, бесчисленное количество раз воспроизведенный бесконечными разговорами и записями. Язык, который изнашивала она сама своим же ртом и ручкой всю жизнь. Перед тем как написать любое предложение, всегда чувствовала это уже долгое время существовавшее сердце. Повсюду залатанное, иссохшее, бесчувственное сердце. И чем больше она его чувствовала, тем сильнее держалась за слова. Но в один момент ее хватка ослабла. Затупленные осколки падали к ногам. Трущиеся друг о друга пилы остановились. Изношенные и без единого целого места они – словно разрозненные куски мяса, словно тофу, что зачерпнули ложкой, – вывалились.

С этим невозможно было примириться.

Всегда есть что-то, с чем невозможно примириться.

Внутри тела бездомного, лежащего под наваленными друг на друга газетами на скамейке в парке ярким весенним днем. В мутных глазах людей, сталкивающихся вспотевшими плечами и смотревшими в разные стороны. В рядах машин с горящими красными задними фарами на трассе во время ливня. Внутри каждого дня, исцарапанного тысячами лезвий коньков. Внутри тел, что так легко трескаются. Внутри глупых, резко обрывающихся шуток, которыми обмениваются, чтобы все это забыть. Внутри зловонного запаха взбухшей пены где-то в словах, что крепко вдавливают ручкой, чтобы ничего не забыть.

Хотя каким-то ранним утром или поздней ночью – пробыв долго в одиночестве или от боли – вдруг иногда вылетали необычайно чистые и спокойные – словно какой-то чуждый диалект – слова. Но даже это было недостаточным доказательством примирения.

Опьяняющая усталость притупила ее сознание. Его голос доносился до нее издалека, лишь отрывками – словно из сна.

– Иногда мне кажется, что я вас понимаю… Мне тоже иногда хочется ничего не говорить.

Она пытается взглянуть на его лицо, пытается встретить его расфокусированный взгляд.

– Мне страшно, когда я пишу белым мелом предложения на темно-зеленой доске. Эти предложения написал я, но стоит мне отойти на десять сантиметров – и я перестану их видеть. Мне страшно, когда я читаю их вслух по памяти. Мне страшно от каждой фонемы, что спокойно воспроизводят мой язык, губы, гортань. Мне страшно от тишины пространства, в которое улетает мой голос. Слова, которые, покинув мой рот, больше не вернутся; слова, которые знают больше, чем я. Мне страшно.

Она не понимает, кто сейчас разговаривает. В этой ядовитой усталости и очень темной и тихой комнате все кажется иллюзией. Она ничего не слышала, не заглядывала в душу незнакомого человека.

Иногда кажется, что уходишь в туман. Как в том городе, где зимой порой бывали дни, когда поднимался туман с озера и накатывал на город, не спадая до вечера. Как ночи, когда нарисованные на стенах фрески бесследно тонули в тумане и между зданий нужно были идти медленно, прижимаясь к мокрым каменным стенам. Как ночи, когда никто не катается на велосипедах, когда слышались шаги, но людей видно не было, когда как бы долго ты ни шел, казалось, что до этих холодных домов невозможно дойти.

Прошло уже много времени, но она все еще не понимает одного. В тот день почему лежавшая на горячем асфальте белая собака укусила ее? Ведь это были ее последние секунды. Почему она со всей силы вцепилась в ее плоть? И почему она, так рискуя, до самого конца обнимала собаку в ответ?

– Вы слышите меня?..

Она отчетливо его слышала. Но он не знает, насколько тяжело ей это давалось. Она смотрит прямо на него. И этого он тоже не понимает – как это тяжело. Она сейчас изо всех сил вглядывается в его лицо, что наполовину в тени и наполовину освещается косым светом лампы со стола.

– Извините, вы слышите меня?..

Она смотрит, как он встает. Смотрит, как он, осторожно переставляя ноги, в белой рубашке, на которой кровь теперь уже высохла, став коричневыми пятнами, направляется к ней. Она смотрит, как он, уставший даже больше, чем она, старается ровно идти.

– Простите… Впервые так долго говорю только я, – сказал он, еле скрывая усталость на лице.

Он нагнулся и протянул ей руку. Она всмотрелась в его глаза, не закрытые очками. Это глаза, которые различают тьму и свет; глаза, которые ясно видят контуры ее лица.

– Можете написать здесь ответ?

Она смотрит в его глаза, взгляд больше не теряется в пространстве; глаза человека, что долго говорит один; глаза человека, что не получил ни одного ответа.

– Вам вызвать такси?

Она смочила кончиком языка нижнюю губу. Сначала разомкнув губы, она тут же закрыла рот. Она подставляет под его руку свою левую. Чуть поколебавшись, начинает писать на его ладони большим пальцем правой руки.

– Нет.

Тонкие и дрожащие черты и точки одновременно проскальзывают по коже обоих и потом исчезают. Без звука, без следов. Без губ, без глаз. И вместе с ними испаряются и дрожь, и тепло. Пустота.

– Я поеду

на первом автобусе

с утра.

Услышав шум дождя, он открывает глаза. Окно открыто. Нужно закрыть его, пока не стало лить еще сильнее. Неосознанно пытаясь найти очки на столе возле кровати, он вспоминает произошедшее прошлой ночью. Правая рука все еще ноет от ран.

Голыми ступнями коснувшись пола, он встает с кровати. Поводив руками в воздухе, направляется к окну, откуда ветер доносил капли дождя. Он пытается разобрать оттенки темного. Протягивает руки вбок, вперед. Стена еще далеко. Батарея и длинный стул под окном тоже еще далеко. Наконец его руки и лицо ощутило влагу. Вытянув руку, он почувствовал отскакивающие капельки. Поводив руками в воздухе, он находит алюминиевую оконную ручку. Со скрипом закрывает окно. Ладонь и ее тыльная сторона мокрые. Громкий шум дождя сразу же стих.