Чтение онлайн

— Возможно, — негромко предположила я, — у некоторых чудовищ еще осталась совесть.

Ноздри офицера затрепетали. Он встал, обошел стол, и я мгновенно сжалась, подняла руки, чтобы отвести удар.

— Ты понимаешь, — практически прошептал он мне в лицо, — за кражу я обязан тебя наказать, чтобы другим неповадно было. Прилюдно высечь, как узницу, которую ранее наказал лагерфюрер. Или убить.

Слезы брызнули у меня из глаз. Как оказалось, я не так горда и готова просить сохранить мою жалкую жизнь!

— Пожалуйста, не надо. Я сделаю все, что скажете.

Гауптшарфюрер задумался.

— Тогда расскажи мне, что было дальше, — велел он.

Сказать, что я опешила, — ничего не сказать. Гауптшарфюрер не только и пальцем меня не тронул — остаток дня я просидела у него в кабинете, печатая списки вещей, которые конфисковали в «Канаде». Эти списки, как я потом узнала, отправлялись в различные города Европы, где власть еще принадлежала немцам, вместе с самими вещами. Он сообщил мне, что это будет моя новая работа: я буду записывать под диктовку, печатать письма, отвечать на телефонные звонки (разумеется, по-немецки), принимать для него сообщения. Когда он уходил, как обычно, инспектировать бараки «Канады», то оставлял в кабинете надзирателя, который следил, чтобы я ничем подозрительным не занималась. Я печатала, и мои пальцы тряслись на клавишах. Гауптшарфюрер возвращался, молча садился за стол и начинал нажимать клавиши на счетной машинке. Ее длинный белый язычок извивался над краем стола, пока он обсчитывал кипу документов.

К вечеру у меня кружилась голова. В отличие от склада, в обед меня не кормили. Какой бы жидкой и маленькой ни была порция — все равно еда. Когда гауптшарфюрер вернулся после очередной инспекции по «Канаде» с кексом и кофе, в животе у меня заурчало так громко, что я поняла: он это услышал.

Почти сразу раздался стук в дверь, и я подскочила на стуле. Гауптшарфюрер пригласил посетителя войти. Я не сводила глаз со страницы, которую печатала, но мгновенно узнала голос начальника лагеря.

— Что за день! — воскликнул он, рывком открывая дверь. — Идем, мне нужно успокоиться в столовой, а то перекличку я не вынесу.

У меня волосы зашевелились на затылке. Он с трудом выносит перекличку?

Его взгляд остановился на мне. Я, склонив голову, прилежно печатала.

— Ну-с, а это что такое?

— Райнер, мне нужна секретарша. Я говорил тебе об этом еще месяц назад. С каждым днем количество бумаг, которые нужно разобрать, неуклонно растет.

— Я обещал тебе решить этот вопрос.

— Слишком долго решаешь. Можешь написать на меня рапорт, если хочешь. — Он пожал плечами. — Я взял дело в свои руки.

Начальник лагеря обошел вокруг стола.

— И взял на работу одну из моих работниц?

— Одну из своих работниц, — поправил гауптшарфюрер.

— Без моего разрешения.

— Ради бога, Райнер… Найдешь другую. Эта, как оказалось, свободно владеет немецким.

— Wirklich? — удивился он. («Серьезно?»)

Он обращался ко мне, но поскольку я сидела к ним спиной, то не знала, ожидает ли он ответа. Внезапно я получила чем-то по затылку, упала со стула на колени и сжалась.

— Отвечай, когда к тебе обращаются! — Надо мной с поднятой рукой стоял лагерфюрер.

Гауптшарфюрер перехватил руку, пока тот не нанес очередной удар.

— Я бы попросил, чтобы ты предоставил мне право наказывать моих работников.

Глаза лагерфюрера заблестели.

— Ты сейчас обращаешься к старшему по должности, Франц?

— Нет, — ответил гауптшарфюрер. — Я обращаюсь к брату.

Напряжение тут же спало, словно его ветром сдуло.

— Значит, надумал завести себе игрушку? — засмеялся начальник лагеря. — Ты не первый, кто на это решился, хотя мне непонятен твой выбор, когда вокруг полно готовых на все настоящих немецких красавиц.

Я робко присела на стул и провела языком по зубам, чтобы удостовериться, что ни один не выбит. Неужели этого гауптшарфюрер добивается? Неужели меня привели сюда, чтобы я стала его подстилкой?

Такого наказания я никак не ожидала.

До этого я не слышала, чтобы офицеры насиловали узниц. И не потому, что они такие джентльмены, — подобные отношения были против правил, а эти люди четко следовали правилам. К тому же мы еврейки, а потому сексуально совершенно не привлекательны. Лечь с одной из нас в постель — все равно что лечь с бревном.

— Давай обсудим это в столовой, — предложил гауптшарфюрер.

Остатки кекса лежали на столе.

Проходя мимо, герр Диббук приказал:

— Убери со стола, пока меня не будет.

Я кивнула и отвернулась. Я чувствовала, как начальник лагеря взглядом шарит по моему лицу, по костлявому телу под робой.

— Запомни, Франц, — предупредил он, — бродячие собаки кусаются.

На этот раз гауптшарфюрер не оставил надзирателя присматривать за мной, просто запер меня в кабинете. От такого доверия мне стало не по себе. Интерес, проявленный к моей истории… Известие о том, что я его новая секретарша и могу весь день сидеть в тепле сейчас, когда зима не за горами… Да, такую работу, как ни крути, тяжелой не назовешь. Почему он так добр ко мне, если собирается изнасиловать?

Эта мысль камнем ударила мне в голову.

Этому не бывать! Я перережу себе горло ножом для бумаги, но не допущу никаких отношений с эсэсовцем.

Я мысленно поблагодарила Арона, ставшего моим первым мужчиной. Этому немцу не достанется такая честь.

Я подошла к его столу. Как давно я не пробовала кекс! Иногда отец пек их из муки грубого помола и мельчайшего белого сахара. Этот был из темной муки, со смородиной.

Я прижала пальцы к вощеной бумаге, собрала все крошечки. Половину сложила в оторванный уголок бумажки и спрятала за пояс робы — поделюсь с Дарой. Потом облизала пальцы. И от вкуса едва не упала. Допила последние глотки кофе. Аккуратно опустила бумажку в корзину для мусора и насухо вытерла чашку.

И тут же запаниковала. А если это не жест доверия, а очередная проверка? А если он вернется, решит проверить мусор и заметит, что я украла его еду? Я мысленно проиграла развитие событий. Входят оба, и начальник лагеря говорит: «Я же предупреждал тебя, Франц!» А гауптшарфюрер пожмет плечами и отдаст меня брату — чтобы наконец меня настигло наказание, которого я жду с самого утра. Если кража фотографий погибших — это плохо, то кража еды, которая принадлежит немецкому офицеру, — намного хуже.

Когда гауптшарфюрер отпер дверь кабинета и вошел — один! — я так разнервничалась, что зубы стучали. Он бросил на меня сердитый взгляд.

— Замерзла? — От него пахло пивом.

В мусорную корзину он заглядывать не стал. Огляделся, присел на угол стола и взял стопку фотографий.

— Это я должен конфисковать. Ты меня понимаешь?

— Да, — прошептала я.

Я не сразу поняла, что он мне протягивает. Маленький блокнот в кожаной обложке и авторучка!

— Взамен бери это.