Чтение онлайн

— А где же Собольков?

Тот не успел ответить. Дверь открылась и осторожно, точно боясь кого-то вспугнуть, порог переступил чуванец. Он торопливо перекрестился, уставился на Бирича подслеповатыми глазами. Чуванец уже был стар, и в его редких усах заметно пробивалась седина. «Старика прислал», — с неодобрением подумал о Чумакове коммерсант и предложил вошедшим:

— Садитесь! Хотите заработать?

— Само собой! — за всех пискливым тонким голоском ответил Косыгин. — За что же монетку хочешь нам подарить?

— За дело, — Бирич дождался, когда все усядутся, и осторожно начал: — Совет хочет вам поручить…

Рыбин не помнил, как он дошел до дома. Услышанное на Совете потрясло его. До сих пор Рыбин как-то оправдывал себя и все то, что происходило в Ново-Мариинске, хотя страх, что когда-нибудь придется за все давать ответ, терзал его все больше и больше. Он видел, что его избрали председателем для отвода глаз и, прикрываясь им, Бирич и американцы вершат свои темные дела. Нет, теперь Рыбин не хочет быть больше в Совете, не хочет быть заодно с Биричем и американцами. Пусть они оставят его в покое. Он уедет на копи и будет копать уголь.

— Что с тобой? — в тревоге воскликнула жена, когда Рыбин вошел в дом. Она сразу же заметила и его бледное лицо, и его испуганные глаза.

— Не могу я больше, не могу! — истерически закричал Рыбин и, не раздеваясь, упал на постель, затрясся в рыданиях: — Уйду! Уйду!

Дети испугались и заплакали. Жена бросилась успокаивать мужа, пыталась его расспросить, но он не мог говорить. Он с трудом сделал несколько глотков воды из кружки, поднесенной женой, и сел, обхватив голову руками. «Что же делать?» Он знал, что ничего не сможет сказать Биричу, не сможет отказаться от своего председательства. Бирич и другие могут что-нибудь заподозрить, и тогда с ним разговор будет коротким. Они уничтожат его. Рыбин был в этом уверен. В то же время он понимал, что ему нельзя находиться рядом с Биричем и другими, и вновь к нему вернулась мысль о копях.

— Уеду туда, уеду!

Как его ни умоляла жена, как ни упрашивала не оставлять их, не бросать, он в этот же день уехал на копи. Его появление было встречено шахтерами насмешливо и неодобрительно. Когда Рыбин вошел в барак, шахтеры ужинали. Вначале на него никто не обратил внимания. Рыбин подошел к столу и робко поздоровался. По его лицу блуждала растерянная улыбка. Рыбин не мог бы объяснить точно, почему его потянуло сюда, на копи, к шахтерам. Он знал, что милиционеры Струкова могут его в любой момент арестовать и потом по дороге в Ново-Мариинск пристрелять, объяснив, что он пытался бежать. В то же время где-то в глубине сердца у него теплилась надежда, даже уверенность, что копи — единственное место, где ему меньше всего угрожает опасность, а главное — он не будет здесь соучастником дел Бирича и его компаньонов. Не совсем осознанно Рыбин чувствовал и то, что вот эти неопрятные, одетые в лохмотья люди с заросшими, истощенными лицами, с хмурыми взглядами — единственная его защита. Рыбий готов был сейчас сделать все, что бы ни приказали шахтеры, лишь бы они приняли его к себе, не прогнали.

Шахтеры смотрели на Рыбина. Его лицо было хорошо освещено большой лампой, висевшей под потолком низкого барака. Затих говор, и только в глубине барака в полутьме кто-то негромко бил по струнам балалайки и тихо себе подпевал, но слов нельзя было разобрать. Появление Рыбина было слишком неожиданным. Кое-кто даже привстал, отшатнулся от стола, заглядывая за спину Рыбина, — не приехал ли с ним еще кто-то из Ново-Мариинска.

— Вечер добрый, — откликнулся на приветствие Рыбина Копыткин. — В гости пожаловали, господин председатель? Извинения просим — пирогов не испекли!

В голосе Копыткина отчетливо звучала издевка и враждебность. Слова Копыткина вызвали смех шахтеров, от которого Рыбину стало еще больше не по себе. Со всех сторон посыпались насмешки:

— Ваше высокоблагородие прибыло!

— Господин председатель изволил почтить нас!

— Несите хлеб-соль начальнику.

— Братцы! Молитесь! — перекрыл шум пронзительный голос горбатенького шахтера, который выскочил из-за стола и, шутливо раскланявшись перед Рыбиным, осенил себя крестом. — Счастье-то какое нам привалило! — Он упал на колени, протянул к Рыбину руки: — Прости нас, грешных! Отпусти наши грехи земные!

— Ха-ха-ха! — гудел барак на все голоса. — Давай, Иткин! Давай! Благослови его, Рыбин.

Рыбин испуганно прижимал к груди шапку, держался как затравленный. Его тонкие губы дергались, а в темных, глубоко запавших глазах разрастался ужас. Он медленно пятился к двери. Но тут Баляев грохнул по столу огромным, как кувалда, кулаком:

— Цыц, горластые! — Миски с ложками, куски хлеба подпрыгнули на дощатом столе. — Что хайла пораззявили?

Гаврилович поднялся во весь рост и, опершись о стол, сердито осмотрел товарищей. Шахтеры притихли. Баляева не только побаивались из-за его непомерной силы и горячности, когда он, не раздумывая, пускал в ход свои кулаки, но и уважали за незлобивый характер, за справедливость и честность. Замолкла балалайка. В бараке стало тихо. Было слышно, как за стенами шумит ветер. Из полутьмы высунулся Малинкин и, услужливо пригибаясь, предложил Рыбину:

— Садитесь, Василий Николаевич, — он указал на свободный конец скамейки у стола, но Гаврилович коротко и сердито бросил Малинкину:

— Не суйся, егозливая душа. Брысь!

Малинкин утонул в темноте, а Рыбин все пятился к двери.

Гаврилович его остановил.

— Раз приехал, председатель, то будь нашим гостем.

— Я… поеду, — в испуганном смятении начал Рыбин и хотел надеть шапку, но его остановил Гаврилович.

— Погодь! — он подошел к Рыбину, взял его за локоть и, как ребенка, подвел к столу, но не пригласил сесть, а сказал: — Покажись всем, Рыбин, и скажи всем правду.

Слова Баляева были встречены шахтерами гулом одобрения. Гаврилович жестом руки восстановил тишину и спросил Рыбина:

— Ты нам обещал по пятьсот целковых за тонну уголька. Помнишь? — Рыбин кивнул, и Гаврилович одобрительно заметил: — Это хорошо, что память еще не потерял. Так вот. Получаем мы по полтыщи за тонну, а облегчения нет. Живем хуже, чем жили. Цены-то на товары ты знаешь какие? Небось коммерсанты с Советом стакнулись. — Рыбин неожиданно для себя кивнул в знак подтверждения. Гаврилович махнул рукой: — Это мы своим умишком сообразили. Так вот, скажи нам, любезнейший, какую народ выгоду получил от того, что вы порешили Мандрикова и весь ревком?

Рыбин сжался. Ему показалось, что вот сейчас шахтеры устроят над ним самосуд и отомстят за уничтожение ревкома. Он хотел сказать, что он ни в чем не виноват, что его заставили, что все получилось как-то неожиданно, но у него не было сил. Рыбин стоял, опустив голову. Гаврилович хотел и еще что-то сказать, но заметил, что один из братьев Нурмилет делает ему предостерегающие знаки, и Баляев понял его. Еще рано быть во всем откровенным. Есть среди шахтеров людишки с заячьей душой, есть и такие, что готовы друга за копейку продать. Тот же Малинкин. Гаврилович понял, что зашел далеко, и круто повернул разговор:

— По какой такой надобности пожаловал?

Рыбин понял, что гроза миновала, и ему стало несколько легче. Он торопливо ответил:

— Хочу, как вы… хочу работать… уголь копать…

— В начальниках надоело? — усмехнулся Агибалов, блестя лысиной. — Сюртук под мышками жмет?

Снова засмеялись шахтеры. Рыбин почти с отчаянием крикнул:

— Правду говорю!.. Правду! Поверьте. Ей-богу.

Его лицо дрогнуло, и Гавриловичу, который внимательно за ним наблюдал, показалось, что Рыбин вот-вот заплачет. Шахтер больше не сомневался, что Рыбин говорит искренне. Так, этот человек отшатнулся от Совета — отшатнулся сам председатель! Что ж, увесистая гиря на чашу весов того дела, которое он начал с шахтерами и Каморным. Гаврилович просто спросил Рыбина: