Чтение онлайн

Подтверждение таинствами

Эти обетования предлагаются нам в двух формах: слышимой и видимой, в проповеди и таинстве. Таинства – это знаки и печати Слова и поэтому подчиняются Слову. Без Слова они бесполезны и перестают быть таинствами. Поэтому они не могут символизировать или передавать благодать, которая была бы еще не заключена в Слове и не представлена через Слово по вере. Таинства предполагают веру в это Слово. Всякий, кто не принимает Слово верой, ничего не получает из таинств, и использует их только для самоосуждения, лишая себя извинения. Таинства предназначены только для верующих, потому что они не производят то, чего у человека нет, а лишь укрепляют то, что у него уже есть. Они делают так по своей сущности, потому что они связаны со Словом и есть знаком и печатью, которые подтверждают его.

Таинства подтверждают и укрепляют силу двумя способами. В первую очередь, они запечатлевают обетование Бога, данное верующим, что Он всегда будет их Богом и Богом их потомков. Он помнит Свой завет и дает им все благословения спасения – прощение грехов и вечную жизнь. Он не оставит доброе дело, начатое в них, но завершит его ко дню Христа. Во-вторых, путем подтверждения Божьих обетований в таинствах верующие укрепляются в своей вере. Вера становится сильнее по мере возрастания уверенности в Божьих обетованиях и их исполнении. Сознание следует за бытием. По мере того, как ребенок становится взрослым, он отказывается от детских вещей, начинает сознательную жизнь и ходит в свете знаний. Чувства отходят на задний план, и всю жизнь освещает неизменная уверенность веры. Это побудило Павла сказать, что Сам Дух свидетельствует с его (Павла) духом, что он – дитя Божье (Рим. 8:16). Ибо все, водимые Духом Божьим – Божьи дети (Рим. 8:14).

Плоды уверенности

Сама сущность веры исключает возможность того, чтобы те, кто привился ко Христу, не приносили бы плодов благодарности (Гейдельбергский катехизис, вопрос 64). Те, кто верят в праведность по делам, кажется, боятся того, что вера, которая покоится только на Божьих обетованиях, будет губительной для нравственности. Но такой страх абсолютно беспочвенный и безосновательный, потому что в определенном смысле не существует такого понятия, как мертвая вера без дел. Любая вера, даже обычная, повседневная вера, и подобным образом в религии так называемая историческая, непостоянная и чудотворная вера приносит плод, но свой собственный плод. Если, находясь далеко от дома, мы получаем известие о том, что в нашем доме или семье что-то случилось, и мы верим в это, то это не может не повлиять на нас. Мы сразу же торопимся возвратиться домой. Писание говорит о том, что бесы верят в то, что есть Бог; они не могут отрицать это, и поэтому они трепещут (Иаков 2:19).

Также историческая вера, которая связывает весь христианский мир с истиной Евангелия, также не была без плода, потому что разные люди были увлечены ею и таким образом сохранены от множества ужасных грехов. Несмотря на то, что в те дни широкое распространение получило лицемерие и множество злодеяний совершались в тайне, тем не менее такое лицемерие было почитанием истины через заблуждения и добродетели через грех. Безусловно, оно было не хуже ужасной откровенности, с которой бесстыдно совершалось большинство омерзительных поступков в современном обществе.

Следовательно, любая вера приносит плод, соответствующий своему объекту и сущности. В зависимости от того, каков объект нашей веры – хорошая или плохая весть, обещание или угроза, история или знамение, Евангелие или закон, она будет отличаться по своей сущности и также будут различны и плоды, приносимые ею в нашей жизни. Если это истинно о всех видах веры, то насколько правдивее это должно быть относительно веры, укорененной в духовном обновлении сердца, которое истинно приняло Евангелие как благую весть, полагаясь только на Божью благодать во Христе. Такая вера не может порождать беспечных и нечестивых людей; она приносит плод, соответствующий своей внутренней сущности, плод, прославляющий Отца.

Такой плод еще раз приоткрывает действенность, крепость и силу веры. Особые переживания и добрые дела никогда не могут наперед доказать истинность веры. Все искренние переживания и добродетельность – это не корни, а плоды веры. До тех пор, пока обетования Евангелия не будут приняты верой, они не будут оказывать никакого влияния на наше сердце и жизнь через совесть. Чувства определяются пониманием, а воля следует за ними двумя. Вера – источник эмоциональной жизни и сила, которая вдохновляет нас на поступки. Если же вера не приходит первой, то не может быть никаких искренних переживаний и добрых дел.

До тех пор, пока мы не уверены и не тверды в своей вере, до тех пор, пока мы все еще сомневаемся, мы будем продолжать чувствовать обеспокоенность и страх. У нас не будет смелости и доверия, присущих Божьим детям. Мы будем слишком увлечены собой, чтобы суметь уделить свое внимание проявлению любви к Богу и ближним. Наша душа обращена на себя, мы не видим всю полноту картины мира. Все равно в той или иной степени мы подвержены духу боязни. Мы все еще чувствуем, что находимся далеко от Бога, а наша жизнь не строится на основе общения с Ним. Незаметно для других мы все еще вынашиваем мысль, что мы должны угождать Ему своим ростом и качествами, и мы все еще поступаем согласно своим законническим принципам; мы остаемся слугами, а не детьми.

Но если в вере мы сразу же сосредотачиваемся на Божьих обетованиях и опираемся на его благодать, тогда мы – Его дети и получаем Дух усыновления. Этот Дух связан с нашим усыновлением; Он свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божьи (Рим. 8:15-16). Тогда мы ощущаем себя Божьими чадами, имеем соответствующий статус и духовный опыт, совершаем добрые дела – не для того, чтобы получить оплату, как это делают слуги, а в знак благодарности.

Если мы – дети, то мы также и наследники, наследники Божии и сонаследники Христу. Изменение порядка спасения – то есть отделение веры от единственно надлежащего ей объекта – в результате привело к тому, что верующие сосредотачивались все больше и больше на себе, собираясь вместе для того, чтобы поговорить о духовных вопросах, при этом бросая мир на произвол судьбы. Христиане- пиетисты предпочли отойти от «бурности» жизни и ограничиться своим узким кругом. Только религиозная, духовная жизнь считалась истинной. Она отодвинула всю другую деятельность на задний план, считая ее менее ценной. Человек был действительно привязан к своей семье и работе в обществе, а потому должен был уделять некоторое внимание им, но в действительности делал это очень неохотно. Жизнь в мире очень сильно отличалась от духовной жизни; первая всегда казалась более или менее вовлеченной в служение миру. Как бы там ни было, это была жизнь «низшего порядка». Спокойное миросозерцание или рассуждение в кругу верующих о Божьих деяниях в наших душах – вот что считалось настоящей жизнью, идеальным состоянием, истинным уделом христиан.

Такое понимание земного задания христиан объяснялось измененным порядком спасения, о чем мы говорили ранее. Христианин был вздыхающим, обремененным человеком, который мог прийти к уверенности и покою только в конце своей жизни после ряда внутренних переживаний. Уверенность становилась скорее целью, а не начальной точкой всех его устремлений. Все, чего он желал – это получить спасение. Неуверенный относительно своего состояния, он должен был постоянно следить за собой, ему не хватало смелости и сил обратить свой взгляд наружу и взяться за работу по преобразованию мира. Ему хватало того, чтобы в конце своей мучительной жизни он мог быть взятым на небо. Он предпочел оставить землю слугам мира.

Такая традиция переоценила и излишне подчеркнула одну необходимую вещь, которой, с другой стороны, часто не хватает в делах современной жизни. Если христиане девятнадцатого века пренебрегали миром ради себя, то мы сталкиваемся с опасностью потерять себя в этом мире. В наши дни мы стремимся привести ко Христу весь мир, завоевать все сферы жизни для Христа. Но часто мы забываем спросить – а как же мы сами? Истинно ли мы веруем во Христа, принадлежим ли мы Ему в жизни и смерти? Потому что именно к этому сводится вся жизнь. Мы не можем вычеркнуть этот вопрос из своей жизни или из жизни церкви под ярлыком пиетизма или методизма. Что пользы человеку, если он, приобретя весь мир, сам погибнет?

Это не предполагает, что значение христианской религии может быть ограничено спасением отдельных душ. Ситуация представляется другой для тех, кто в согласии с Писанием и с реформатским вероисповеданием помещает веру не в конец, а в начало пути спасения. Такой путь не стремится к вере, но живет по вере. Люди, идущие по этому пути, не делают, чтобы поверить, но верят, чтобы делать. Такой христианин нашел свое основание в обетованиях Божьей благодати во Христе. Основания его надежды тверды, потому что они находятся вовне – в Божьем Слове, которое никогда не изменится. Ему не надо постоянно проверять истинность и силу основания, на котором построено его спасение. Он – Божье дитя, и в основе этого лежат не его личные переживания, а Божьи обетования. Уверенный в этом, он может свободно смотреть вокруг себя и радоваться всякому даянию доброму и всякому совершенному дару, который нисходит свыше от Отца светов (Иакова 1:17). Все – его, потому что он – Христов, а Христос – Божий. Весь мир становится материалом для его работы.