Чтение онлайн

— Ой, нет, нет, нет! Только не сейчас.

— Ну, а когда?

— Потом, потом когда-нибудь, потом!

— Когда ж потом? А-а,— догадалась Лёкса.— Может, потому не хочешь, что со мной? Потанцуй с Рипиной!

Рипина немного повидала свет и слыла красивой.

— Нет, ни с кем не буду, только с тобой,— перешел на шуточки и он.— А ты со мною хочешь потанцевать?

— Да еще как! Сама не знаю, как хочется!

Так они перешучивались, но танцевать все же не пошли. Немного погодя, когда Лявон оборвал разговор и погляды­вал, хитрец, в сторону от Лёксы, потому что музыка мол­чала и всем все было виднее,— подошел к Лёксе Банады- сев батрак, схватил за руки и потянул на польку: музыка как раз словно с цепи сорвалась, заходила веселым ходуном.

Уже сама эта темнолесская батрачья бесцеремонность была не по вкусу Лявоновой культурности и обходитель­ности с девчатами, но что же делать? Лёкса ведь не вино­вата в том, что Атрохим схватил ее за руки и потянул.

Зато дело наладилось, когда Ковалев сын уморился и начали играть в шлепушки. По правде говоря, игра эта детская, но иногда забавляются и взрослые.

Может, кое-кто из людей высокой цивилизации не знает этих наших «шлепушек» или успел уже позабыть, что это за штука, но представить их себе очень легко. Один, а чаще всего одна — так называемая «баба» — сидит на лавке, а все играют. Один из играющих ложится лицом на колени «бабе» и кладет сзади на себя руку ладонью вверх. Другой бьет его по руке, «шлепает». Лежащий должен был угадать того, кто бил, чтобы он лег вместо него. Если же не угадает, снова ложится сам.

Никто никогда бы не поверил, что и Лявон вместе со всеми будет играть в эти «шлепушки». А как-то так слу­чилось, что стал играть. Поначалу чаще всего шлепал его Лавринька, потому что чужие стеснялись. А из девчат, как самая смелая, первой шлепнула его Лёкса... Шлепала его от души, со смаком, и в конце концов он вынужден был класть руку пониже, чтобы не болели потом лопатки. Не­удивительно, что ее руку он мог узнать сразу, и должна была часто ложиться и она. Шлепать Лёксу было много охотников, и когда перестали стесняться Лявона — шле­пали ее по двое и по трое наперебой и только: шлеп, шлеп, шлеп. Лявон считал, что это нарушает правила игры, но прощал и порою шлепал наперебой и сам, разве что не так сильно, как другие, потому что жалел ее лопаток, еще худых и по-девичьи хрупких.

После «шлепушек» играли в менее грубую игру, в испо­ведь, которую то ли переняли от учительниц, то ли кто-то привез из города. И снова вышло как-то так, что Лявона сделали попом, а Лёкса у него исповедовалась.

— Ну, чем же ты, сестрица, грешна? — с наигранной важностью и слегка колотящимся сердцем спросил он, очутившись с девушкой с глазу на глаз под большим плат­ком вместо поповской епитрахили.

— А вот чем!! — куснула его внезапно Лёксочка за ухо и с веселым хохотом выскочила из-под платка. И хотя Ля­вон был сбит с панталыку в своей робкой надежде поце­ловать ее под платком, но и это неплохо!

Играли у Задум тем вечером долго и в разные игры. Между прочим, «сеяли хмель»: ходили цепочкой, взявшись друг за друга, по хате, «хмелем» был Лявон, и он стучал сковородником по земляному полу, как поводырь палочкой, а все пели:

Расці, хмелю, глыбока,

Расці, хмелю, глыбока,

Караніста, высока,

Караніста, высока!

А Лёкса сильно щипала «хмель» — Лявона...

Потом, когда ходили хороводом и пели: «Подушечки, подушечки да все пуховые: кому хочу, кому хочу — тому подарю я, кого люблю, кого люблю — того поцелую»,— все чуть ли не силком принуждали румяную, с блестящими глазами Лёксу поцеловать Лявона, а он, к сожалению, хотел этого так несмело, так несмело, что и она становилась несмелой — и не отважилась поцеловать его.

VI

Вучыся, нябожа, вучэнне паможа

Змагацца з нядоляй, з няволяй...

Янка Купала

О, вы — счастливые и несчастливые денечки в жизни человеческой! Нет средства уберечься от вас, ибо скрыто от человека, на какое время припадаете вы, когда приходите и когда уходите. А, видно, придет золотая пора, когда перестанет род людской верить в вас, и тогда уж исчезнет ярмо, которое возлагаете вы на этот род до сих пор.

К сожалению, Лявон жил в ту малокультурную эпоху, когда, сами того не желая, многие люди верили в счастли­вый и несчастливый день.

И вот наступил подобный день, хотя Лявон спервонача­лу думал, что будет он для него счастливым, и в его течении не ждал для себя беды...

Однако не стоит забегать вперед, поскольку что такое счастье и что такое несчастье — выясняется всегда в конце любого дела.

...Ах, ну разве ж это не тоска сидеть на уроках после рождественской каникулярной вольницы, только вчера воротясь из родимого своего Темнолесья и влюбившись там в дорогую, славненькую Лёксу?

Уроки — такие уж длинные, тянутся, тянутся... звонка ждешь не дождешься.

На первом уроке — уроке животноводства — преподава­тель Пашкин, коротышка, но весом в пять пудов и с круп­ной, массивной головою, он же председатель и руководитель здешнего кружка эсперантистов, сильно окающий россия­нин родом из Костромы, сорок пять с лишним минут перечислял признаки, по которым всего лучше определять молочную «ко-ро-ву». И в бедной голове, несмотря на Лёксочкин образ, засевший там на все времена и века,— все же должны были остаться те главные признаки: «большое молошное зеркало», «глубокие молошные бороздки на боку» (где аккурат проходит какая-то жила) и «такие же ровики на хребте» (бог святой вспомнит, меж которых там по­звонков) . И еще остался, как после каждого урока Пашки­на, костромской его выговор — о, о, о: корова, солома, молоко...

Второй урок — русская литература. Преподаватель Дуб-Дубович, по фамилии-то судя, белорус духовного или шляхетского происхождения, а по убеждениям заядлый великорусский патриот и официальный друг здешних «кон­ституционных демократов», сорок пять минут — правда, без затяжки — расхваливал как мог державинскую оду «Бог». И в бедной голове,— несмотря на Лёксочкины песни, которые засели там после крещенского гулянья. видно, на нее времена и века,— все-таки осталось: «Ода «Бог», напи­санная гениальной рукой российского поэта славной ека­терининской эпохи, Гавриила Романовича Державина, переведена на все культурные языки Европы и даже на язык пробужденных к культурной жизни детей Восходящего Солнца — язык японский!»

О, вы — счастливые и несчастливые денечки в жизни человеческой...— на этом месте можно было бы снова пуститься в разглагольствования. Но не лучше ли будет отбросить «старые словесы» и не «по замышленню Бояна», а совсем попросту сказать: надо же было в эту минуту триумфа оды «Бог», надо же было Задуме неосторожно шевельнуть под партой последним номером «Нашан нівы» да так, что заметил Дуб-Дубович. Заметил название газеты и вместо какого-либо наказания сказал: «По определенной причине я вынужден добавить, что на языках некультурных или таких, например, как... (здесь он особенно нажал)... как белорусское наречие южно-великорусской речи в языке единого великого российского народа, выразить мощь, ве­личие красоты и силу этой прославленной оды прославлен­ного поэта — невозможно!» Покраснел Задума как маков цвет.

Третий урок — почвоведение. Преподаватель по имени Глеб Глебович Ромашкин, а по комплекции большой, свет­ловолосый и с белыми, словно вовсе без глаз, ресницами детина, родом из матушки-Москвы, придавал почему-то чрезвычайно важное значение слову «почва», И переходя как раз к этому разделу, он сегодня минут сорок повторял, распахнув свой громадный синий сюртук с орлами на жел­тых пуговицах и держась за жилетку обеими руками возле подмышек, расхаживая и пригибаясь, словно артист, повто­рял сиповатым теноровым басом так: