Чтение онлайн

Так прошла вся эта ночь. Утром Шукшин отправился на командный пункт Мадесто.

Поднимаясь по склону высоты, он увидел у вершины ее, среди редких сосен, большую палатку. Над входом чернел крест. Неподалеку от палатки возле немецкой легковой машины стояли бойцы в серых комбинезонах — связные Мадесто. Самого Мадесто Шукшин нашел за палаткой, на обратном скате высоты, в окружении большой группы бельгийцев, в большинстве людей пожилых. Шукшин догадался, что это собрался командный состав «белых».

Мадесто представил Шукшина своим товарищам.

— Это командир русских партизан Констан!

Бельгийцы с нескрываемым любопытством рассматривали Шукшина, негромко переговаривались, кивали головами. Один из них, такой же огромный и черный, как Мадесто, в защитном френче, подошел к Шукшину, сказал, дружески улыбаясь:

— Мы тебя знаем, Констан… Твои парни умеют бить немцев. — Он положил руку на плечо Шукшина, заговорщически подмигнул — Послушай, Констан, дай мне в помощники двух ребят. С ними мне будет веселее!

— Мы рядом будем драться, камерад, рядом… — Шукшин, отвечая, смотрел на Мадесто. Он думал найти его расстроенным, озабоченным, но лицо Мадесто хотя и казалось утомленным — он, конечно, тоже не спал всю ночь, — не выражало беспокойства.

— Что думаете делать? — спросил Шукшин.

— Молиться! — ответил Мадесто. — Сейчас придет пастор, и мы начнем молебен. У католиков всегда служат молебен перед боем. Если вы желаете, можете присутствовать…

— Молиться не умею! — Шукшин развел руками. — Я коммунист, Мадесто. И ваш пастор, наверное, не разрешит присутствовать…

Черный великан, который только что просил у Шукшина «двоих ребят» в помощники, авторитетно сказал:

— Пастор не имеет права не пустить этого человека. Он коммунист, но он офицер Красной Армии, он дерется за Бельгию…

В сопровождении небольшой группы бельгийцев пришел пастор. Мадесто что-то негромко сказал ему. Пастор молча кивнул головой и подошел к Шукшину, подал ему тонкую, длиннопалую, горячую руку.

— Мы будем молиться за победу над нашим общим врагом, за победу всех людей, поднявших меч против поработителей… Останьтесь! А молиться не обязательно…

Шукшин почувствовал, что, если он не пойдет на молебен, бельгийцы обидятся.

Пастор направился к палатке. За ним на почтительном удалении молча следовали командиры.

В глубине длинной палатки зажглись свечи, и Шукшин, остановившийся у входа, увидел высокий алтарь, накрытый золотой ризой, спускавшейся до пола. Над алтарем возвышалось изваяние: сердце, якорь и крест в ореоле из золотистого пламени — символ веры, надежды и любви.

Бельгийцы опустились на колени. В наступившей тишине зазвучал дрожащий от волнения голос пастора. Он говорил страстно, порывисто вознося распростертые руки к небу, и так быстро, что Шукшин улавливал только отдельные фразы. Но он видел темные горящие глаза священника (казалось, в них отражается пламя свечей), видел одухотворенные, строгие, светившиеся решимостью лица патриотов и хорошо понимал, о чем говорит священник. Бельгийцы готовились к решительному бою, готовились к смерти. Этот молебен был их клятвой умереть, но не отступить перед врагом…

Сразу же после молебна командиры разошлись. Шукшин и Мадесто остались вдвоем. — Почему они не сбросили оружия?

— Не знаю. Радиосвязь прекратилась. — Мадесто достал из кармана трубку, повертел ее в руках. — Сбросят! Это же в их интересах — сбросить нам оружие. Для них мы берем эти мосты, черт возьми! Нет, союзники нас не подведут, ты не беспокойся!

Прошла еще одна ночь.

На рассвете Шукшин вышел из своей землянки, окликнул часового — Митю. Митя подошел, сказал, не дожидаясь вопроса:

— Нету, ядрена палка, не сбросили!

— Так… — Шукшин посмотрел на высоты: там еще горели костры, в светлеющем небе стояли серые столбы дыма. — Есть закурить, Митя?

— Найдем… Все мимо куда-то летят, хворобу им в душу!

Шукшин, закурив, пошел по тропе к дороге, где находился в засаде первый взвод отряда.

В низине, куда вела тропа, стоял густой туман. Потянуло сыростью, холодом. Шукшин поднял воротник пиджака, поежился. Середина сентября, а осень уже чувствуется по-настоящему. Вон сколько листвы насыпало… Шукшин услышал мягкое похрустывание листвы под ногами, почувствовал запах увядшей травы, и сердце его вдруг защемило. На минуту показалось, что он идет берегом Волги. Вот так же пахло сыростью и увядшей травой, так же падали под ноги звонкие листья кленов, когда он ранним осенним утром выходил с курсантами на тактические занятия в поле. И так же проглядывал меж деревьев белый туман, стелившийся внизу, над Волгой… «Боже мой, так истосковалась душа… Будто целая вечность прошла!»

Когда Шукшин нашел первый взвод, солнце уже выкатывалось из-за леса. Партизаны сидели в молодом сосняке, у костра. Взвод завтракал: прямо на земле кучками лежали помидоры, огурцы, ломти хлеба, перед каждым стояла банка консервов. Взглянув на партизан, Шукшин сразу понял, что они были где-то далеко и только что вернулись. Одежда и обувь на людях мокрая, у, командира взвода Базунова перебинтована голова. Тюрморезов держит на повязке левую руку. Среди партизан Жеф, Гертруда и еще несколько бельгийцев.

— Где были? — спросил Шукшин, усаживаясь рядом с Тюрморезовым.

— За Элленом. Колонна с продовольствием шла…

— Расколотили?

— Почти всю… Тельных около Опутры перехватил, легковую машину. Какой-то чин ехал, эсэсовец, с двумя офицерами.

— Взяли?

— Нет, уничтожили. Сопротивлялись. А мы взяли пятерых… — Тюрморезов осторожно поправил повязку, прижал раненую руку к груди. — Тельных ушел со своей группой в Ваторлос. Минируют дорогу.

— А где Трефилов?

— Пленных допрашивает. Да вот он…

Трефилов шел, сердито раздвигая ветки, лицо его было усталым и озабоченным.

— Ну, что они говорят? — спросил Шукшин.

— Союзники прорвались справа. Вражеские колонны поворачивают сюда, на Ротэм. — Трефилов присел к костру, налил в кружку кипятку. — Что нового у Мадесто? Все еще надеется, что ему сбросят оружие? Черта с два они сбросят! — Трефилов резко повернул голову к Шукшину. — Надо действовать, ждать больше нельзя! Сейчас идут небольшие колонны, тылы. Надо немедленно двинуть на дороги боевые группы, захватывать оружие, боеприпасы. С патронами совсем плохо…

— Да, медлить нельзя! — согласился Шукшин.

— Я сам пойду с группой, — продолжал Трефилов, горячась. — Мною людей не надо. Человек двенадцать покрепче — и все. Чалов со мной пойдет, Дубровский, Поярков, Глаголев… Ну, и Солодилов. Если придется разделиться на две группы, так он одну возглавит.

Леонид Солодилов вырвался из лагеря только месяц назад, перед самой отправкой военнопленных в Германию, но он уже снискал в отряде славу отважного партизана.

Шукшин вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую карту провинции Лимбург, расстелил ее на земле.