Чтение онлайн

Ну еще бы! Когда этот фильм вышел, киса, твоя мама ходила в детсад.

Я почувствовала себя бесконечно старой. Видевшей пресловутых динозавров на Невском.

Я стар… я очень стар… я суперстар!**

– Можете пойти со мной и показать, - процедила она сквозь стиснутые зубы.

Лика протянула мне свой телефон, но я отмахнулась и пошла за официанткой. Исключительно из вредности. Ткнула пальцем в черничный эклер за стеклом.

– И кофе. Большой двойной.

– Какой?

Все ясно с тобой, сопля.

– Двойной дабл, - пояснила точно так же, сквозь зубы. – Черный.

Словно щелкнуло что-то внутри. Словно нажала на кнопку, и начала раскручиваться звенящая золотая спираль.

Большой… двойной… За пятьдесят четыре копейки. И песочная полосочка, разумеется. С повидлом.

– Санька, пойдем в «Сайгон»? Кофе пить?

– Поль, у меня денег нет.

– У меня рубль есть. Возьмем большой двойной. На двоих. Без молока.

Ну да, именно так, потому что один большой двойной дешевле двух маленьких двойных на целых две копейки, а маленький простой за четырнадцать копеек – невкусно и неприлично, его никто не пьет.

– Мать, что с тобой? – насторожилась Лика, когда я вернулась за стол.

– Ничего, Волк, - улыбнулась я. – Ничего. Все в порядке.

– ------------------

*(англ.) «I'm too old for this shit» - известная фраза из фильма Р. Доннера «Смертельное оружие» (1987)

**фраза из известного советского анекдота о Л. И. Брежневе

Лика

Смотрю на маму и понимаю: что-то случилось в тот момент, когда она пошла за официанткой выбирать пирожное. Ткнула пальцем в витрину, что-то сказала. Девушка вскинула брови, переспросила, мама, прищурившись, ответила.

Вообще девка, конечно, противная, так и хочется втащить в лобешник под косой челкой. Бывают же люди: вроде ничего не сказали, но такую рожу состроили, так сынтонировали, что руки чешутся наподдать.

На мой вопрос мама отвечает с улыбкой, что все в порядке.

Может, и в порядке, конечно, но… она какая-то другая, я чувствую. Что-то изменилось в одну секунду.

И вдруг до меня доходит. Только что мы с ней были одинаково чужими в этом надменном, холодном мире, во вселенной по имени Петербург. Туристки, приехавшие на пару дней. И вот внезапно она уже его хозяйка. Королева. Я не смогла бы объяснить, откуда появилось это ощущение, но не сомневаюсь, что оно верное.

– Что ты ей сказала? – спрашиваю, когда перед нами появляется завтрак.

Завтрак – это отдельная песня! У меня «Норвегия»: драники с копченым лососем и творожным кремом, пшенная каша с тыквой и ром-баба, которую я собираюсь забрать с собой. Вместо нее – персиковый чизкейк. Как же день рождения без пирожного на завтрак?! Мама выбрала «Австрию»: скрембл с сосисками и бриошь с куриным паштетом.

– Попросила большой двойной кофе. Она не поняла.

– Это как?

Улыбается снисходительно. Элегантно отрезает кусочек сосиски, жует сосредоточенно. И только после этого декламирует с загадочной эпичностью и поволокой в глазах:

– Холодной питерской весной Ты шел по улице сквозной. Промок, продрог, зашел в «Сайгон» И взял себе очередной Маленький двойной...*

– И что это? – начинаю немного сердиться, потому что все равно не понимаю. Потому что это тоже из другого мира. Не просто какой-то кофе. Что-то другое. Не для чужих.

– Это песня. А большой двойной – это два маленьких двойных в одну чашку. Итого четыре порции кофе на две порции воды. На самом деле это маркер. «Свой – чужой» Питера моей молодости.

Ясно. Так я и думала! Ее пробило. Ну что ж… наверно, к лучшему. Пусть отвлечется от настоящего. А заодно отвлечет и меня.

– «Сайгон» - это какой-то ресторан? Что-то слышала, но…

– Кафе при ресторане «Москва». Было когда-то. Тусовка системы.

– Системы?

Мне правда интересно, но это что-то настолько далекое... Как стиляги на Тверской, о которых с придыханием рассказывал дед.

– Андеграунд. Поэты, музыканты, художники. Всякая богема. Закрылся, когда мне было пятнадцать. Мы с подружкой туда ходили пить кофе. Но больше на людей поглазеть. Я была такая домашняя девочка, а она… как бабуля говорила, оторви и брось. Но мы дружили. Вот она как раз знала всех. И мне показывала.

– И что с ней стало? – Я наматываю на вилку длинную узкую полоску рыбы, обмакиваю в творожный крем.
– Потом?

– Не знаю. – Мама пожимает плечами. – Мы перестали общаться, когда я уехала. Не ссорились, просто как-то… само собой сошло на нет. Да и отцу твоему она не нравилась.

М-да, походу, полностью отвлечься не получится. Слишком тесно все связано. Но, по крайней мере, упоминает о нем спокойно. Не рыдает, не матерится.

– Ма, прости за нескромный вопрос. А если отец вдруг поймет, что облажался, и попросится обратно? Ты смогла бы его простить?

– Простить? Помириться? – усмехается холодно. – Нет. Умер Максим – и хуй с ним.

Не матерится, да? Правда?

Вообще к мату я отношусь нейтрально. Не фанатка этого пласта лексики, но и не противница. И сама могу загнуть крепко, но считаю, что все должно быть к месту и в меру. Просто большинство женщин матом ругаться не умеют. Звучит пошло и хабалисто. А вот у мамы получается как-то… изящно. Возможно, на контрасте с интеллигентной внешностью?

– Подобные перлы в устах искусствовэда напоминают тот самый анекдот. Про прачечную и министерство культуры.

– Ну потому что из песни слова не выкинешь, - говорит она спокойно. – Уж лучше так, чем «млять» или «пофуй». А более приличные варианты не соответствуют эмоциональному фону.

Ну да, маменька та еще язва. Когда другие орут, она жалит со спокойной улыбкой. Я так не умею. Если пытаюсь скрыть злость, все равно переливается через край.

В мои школьные годы у нас все было сложно. Разумеется, мне казалось, что родители не понимают, ограничивают свободу и вообще мешают жить. Мама не читала нотаций, как отец, не пугала «подолом», как бабушка. Иногда мне казалось, будто ей просто наплевать, что со мной – есть и будет. Даже когда в десятом классе я выключила телефон и пришла домой в третьем часу ночи, отец орал, а она оставалась спокойной, как Снежная королева.