Чтение онлайн

— Но это же безумие! — воскликнул Хайме.

— Я хочу сказать тебе, друг мой, что это решение всех заразившихся, эта смерть не должна слишком надолго затянуться. У нас мало раствора для капельниц, и когда он закончится, если мы еще будем живы, то будем мучиться, с филиной или без нее. Никому из нас этого не хотелось бы. Таким образом, мы доберемся до Эспада, все сверкающие, в ореоле славы. Мы раскрасимся безумно красиво. Никто в Синерии не забудет эту ночь, а чтобы не посвящать никого в эту тайну, этой ночью не мы, а сами Призраки из Вивили посетят наших любимых братцев, — хвастала Энграсия с шутовскими гримасами, вынужденная лежать на постели возле металлической подножки, на которой висел мешочек с раствором.

Хайме испуганно смотрел на нее.

— Дай мне, пожалуйста, бумагу и ручку, — попросила Энграсия. — Я должна написать кое-какие распоряжения.

С дивана Моррис посмотрел на Хайме с выражением смирения.

Какое унижение быть связанной, точно животное, изолированной от света, от воздуха. Как следует поразмыслив, как будто речь шла о каком-то трансцендентальном решении, Мелисандра пришла к выводу, что у нее не оставалось другого выхода, кроме как выпустить горячую жидкость, облегчиться, пока не лопнул мочевой пузырь. Она уже не могла терпеть боль внизу живота.

Уф! Какое же удовольствие послать, наконец, к черту приличие, достоинство и помочиться в штаны. Почувствовать это как освобождение, непрекращающийся оргазм, бесконечно длинный. Мелисандра заплакала. Она могла бы вынести все это, если бы кто-нибудь пришел и подтвердил ей, что она жива, что не умерла внезапно, и что это был не ад. Однако всё свидетельствовало о его существовании. Как отделить реальность от иллюзии в замкнутом пространстве, без движения, без звуков радости и боли? Как доказать, что ты еще существуешь?

Когда послышались шаги, она так хотела пить, что пыталась опустить голову к полу между своими ногами и почувствовать, по крайней мере через мешок, влагу собственной мочи. Это, конечно, было невозможно, но это занятие отвлекало ее от всяких мыслей, пока она не услышала глухой, ритмичный звук приближающихся шагов. Какой парадокс — испытывать подобную радость, какой абсурд! Если бы охранник, открыв дверь, смог увидеть ее лицо, то заметил бы, как ее губы расплылись в широкой улыбке, казалось, если бы она знала, утро сейчас или вечер, то сказала бы ему «добрый день», «привет», «добрый вечер». Так потерпевший кораблекрушение приветствует первого встречного человека на пустынном острове, но Мелисандра вовремя сдержалась, смогла осознать безнадежность этого приступа любезности и в скором времени до отчаяния захотела снова остаться одной.

Вошедший вначале ничего не сказал: приподнял мешок настолько, насколько это было нужно, чтобы открыть ей рот, и подсунул тарелку к ее губам. Первым порывом Мелисандры было желание отказаться; она понимала, что охранник обращается с ней хуже, чем с животным, ведь могла же она по крайней мере видеть, что ест, но все же решила в ярости съесть то, что было перед ее носом, и вцепилась зубами в тарелку с рисом и фасолью, которая сразу выскользнула. Она услышала легкую садистскую усмешку мужчины и отодвинула лицо.

— Я так не могу есть это. Лучше дайте мне воды, — сказала ока, мысленно взывая к состраданию.

— Воды захотела? Так значит, да? — слышала она голос, от обладателя которого Мелисандра могла видеть только солдатские сапоги.

— Кто вы? Почему я здесь? — спросила она.

— Ты написала в штаны… шшш… — осуждающе зашикал он.

— Я не смогла найти туалет, — сказала она с сарказмом.

— Если я дам тебе воды, ты снова это сделаешь, — сказал он ей.

— И что? Я все равно уже мокрая.

— Жаль, что мне приказано не прикасаться к тебе… сегодня, по крайней мере. Посмотрим, может, попозже, — пробормотал он, приближаясь к ней и проводя легонько пальцами по коже ее руки. — Я не буду тебя трогать, но тебе придется послушать меня, крошка, — процедил он сквозь зубы. — Я скажу тебе, что я с тобой сделал бы, а потом, если будешь умницей, дам тебе воды.

— Слава Богу и Божественному провидению, что ты появился, — приветствовал его Лукас. — Мы слишком задержались. Смотри, даже мои попугайчики в нетерпении. Я уже вынужден был повторять одни и те же предсказания клиентам. А я человек порядочный, знаешь. Не думай, что я использую одни и те же бумажки изо дня в день. Каждую ночь я сажусь и пишу их заново, — говорил он, одновременно пытаясь завести машину. Рафаэль устроился на пассажирском сиденье, а Лукас — за рулем.

— Все в порядке? — спросил он Рафаэля.

— Все в порядке, — улыбнулся тот, похлопывая по рюкзаку на коленях. — Здесь то, что мы хотели.

— Итак, М.С.Х., — сказал Лукас.

— Что ты сказал?

— Мы сделали хих, — рассмеялся Лукас. — Это у нас такой деревенский способ сокращений. Не только вы, гринго, используете аббревиатуры. А еще здесь прикол с орфографией, — добавил он. — Ты слышал когда-нибудь историю о сеньоре, у которого было кровоизлияние в мозг, и он потерял дар речи? — Рафаэль отрицательно покачал головой. — Так вот, этот сеньор писал, сокращая слова, своей жене, чего ему хотелось поесть. «СВ», например, обозначало свинину. Наконец она приноровилась. Однажды пришел к ним один друг, и тот написал ему букву «X» на своей карточке. Гость подумал, что надо принести хвороста, но решил проконсультироваться с женой приятеля, которая, едва увидев букву «х», принялась хохотать и сказала ему: «Нет, малыш, он хочет хяйцо». Он всегда писал яйцо с буковкой «х», шибко глупый был, — снова загоготал птичник.

Лукас имел в запасе целый арсенал шуток, которые развеяли беспокойство Рафаэля. Особенное удовольствие ему, однако, доставляли рассказы о различных приемах в его профессии предсказателя будущего.

— Вопросы всегда одни и те же, — сказал он. — Не знаю, оттого ли, что мы, человеческие существа, идиоты или слишком упертые, но, за исключением слишком хороших или слишком плохих людей, которых я распознаю благодаря наметанному глазу птиц, — большинство хочет знать только самое насущное: будут ли они сыты, не будут ли хромать, заболеют ли или умрут они сами или же члены их семьи, включая жену и любовницу. Я хватаю свои томики поэзии. Задаю любой вопрос, какой только приходит мне в голову, открываю книгу наугад и выбираю стих, который мне кажется наиболее подходящим. Это безошибочный метод. Благодаря своей работе я убедился, что в поэзии есть ответы на все вопросы. Я читаю стихи своим попугаям, знаешь? Ну, это уже из другой области. Они понимают поэзию. Они угадывают, выбирая билетик, — одни лучше, другие хуже.

День был очень красивый. Красивыми были все дни в тропиках после сезона дождей. Земля все еще хранила память о проливных и кратковременных дождях в своих влажных недрах. Зеленый цвет здесь, подумал Рафаэль, был не такой, как в Новом Свете или Вирджинии, этот зеленый какой-то более зеленый, сверкающий зеленый, вкрадчивый, почти первобытный в своей способности будоражить чувства и возбуждать тела лошадей и быков. Счастливые все-таки животные, что могут свободно бродить по широким просторам этой переменчивой страны. На возвышенностях, в низинах, на поворотах зелень росла без всякого порядка, тут кусты, там деревья, высокая трава. Поражала глубина голубого неба, беспокойного, с монументальными растянутыми облаками, их пригонял и снова гнал прочь ветер. Счастлив тот, кто мог жить и иметь глаза, чтобы созерцать это волнующее противопоставление смерти, этот парадокс зелени, умаляющей прославленные завоевания человека, променявшего все на пестрые города. Нью-Йорк с его обрезками неба, скромно проглядывающими между небоскребами, огороженная зелень в неподвижном, сдержанном парке проигрывали перед здешними деревьями, перед этими зелеными пятнами, которые скакали, резвились, словно олени, появляясь без всякого предупреждения.

И вдруг, так же внезапно, как обрушивались непредвиденные, небывалые бедствия на эту точку земного шара, на повороте показался импровизированный контрольно-пропускной пункт, джип SAM, припаркованный посреди дороги, и мужчины — солдаты, одетые не в униформу, а либо в рубашку цвета оливы поверх джинсов, либо цвета оливы брюки и простую рубашку, или просто у кого-то на груди виднелась обойма с патронами, или зеленый берет, или ботинки, словно в комплект обмундирования одного-единственного солдата облачились все здесь присутствующие.