Чтение онлайн

Вокруг костела стало пусто. В тени, на выступе ограды уселись старики, достали огромные четки и, отсчитывая бусинку за бусинкой, начали усердно читать молитвы, как дети, заучивающие трудный урок. Большие ветви лип защищали это тихое место от солнечных лучей, не спасая, однако, от жара, которым веяло от каменной ограды. По лицам мужиков, по их обожженным солнцем до черноты морщинистым шеям ручьем стекал грязный пот и растопившееся от зноя свиное сало, которым по случаю такого большого праздника они смазали себе волосы. В костеле раздавались уже звуки органа, благоговейные возгласы молящихся при возношении даров, пронзительный звон колокольчиков, а также старческий, сиплый и невнятный голос каноника, служившего литургию. Ксендзы — исповедники, облаченные в подризники, выходили поодиночке из ризницы и усаживались на стулья, расставленные в тени. Это были пожилые или совсем старые ксендзы из соседних приходов. Самым древним из них был старикашка с изогнутой в дугу спиной, отвислой нижней губой и лохматыми бровями. Он суетливо топтался по траве, подыскивая удобное местечко, машинально вытирал красным платком длинный нос, засовывал платок в рукав потертой сутаны, снова вытаскивал, скручивал и забавно потирал им свою морщинистую лысину. Перед великим выходом воцарилась благоговейная тишина. Даже орган не смел прервать ее. Он звучал теперь скорбными полутонами и так тихо, что слышно было гудение пчел на липах, жужжание ос и мух и даже шорох зрелых колосьев ржи, которые, колыхаясь, бились о кладбищенскую ограду.

Кругом народ тихо шептал молитвы и, казалось, будто это осенью в березовом лесу все погружено в немое молчание и только листья шелестят, словно шепотом возвещая дивные истины, которые будят тревогу в сердце.

В это время из открытых окон церковного дома послышался голос сварливой хозяйки:

— Я тебя, дрянь этакая, так стукну по зубам, что ты у меня кувырком полетишь и отучишься кастрюли вылизывать! Ну, беги за салатом, живо!..

Куба стоял на кладбище рядом с Взоркевичами, изящно выставив вперед левую ногу. Он давно не был в деревенском костеле, но отнюдь не чувствовал себя неловко в роли шляхтича. Когда в тишине зазвенели колокольчики и весь народ, стоя на коленях, склонил головы к земле, Куба тоже слегка склонился. Как раз в этот момент раздался стук подъезжающего экипажа. Через минуту на кладбище появилось несколько новых лиц. Впереди с сознанием собственного достоинства чинно шествовал толстый лысый шляхтич в старомодном сюртуке, с притворно набожным рвением расталкивая ногами коленопреклоненных мужиков, а руками молящихся баб. За ним следовала дама в черной вуали и черной накидке, затем шагал молодой человек в элегантном английском пальто, с поднятой вверх головой и необыкновенно замысловатой прической. Последней выступала молодая девица, расфранченная по последней моде со столичным шиком. Лицо ее было закрыто белой вуалью. Вся эта компания, заметив Взоркевичей, подошла к ним и стала здороваться, причем старый пан едва коснулся кончиками пальцев руки Взоркевича, а Якуба смерил строгим взглядом и, сразу же отвернувшись, стал, сопя, усердно молиться. Дама, девица и молодой человек, все время бессмысленно улыбавшийся, задержались около пани Натальи и начали перешептываться. Молодая девица сразу же опустилась на колени на траве, рядом с матерью, вынула молитвенник в бархатном переплете и, раскрыв его, стала мерно и довольно быстро покачивать головой, что почти во всех губерниях Привислинского края означает сосредоточенную и усердную молитву.

Куба обратил внимание не только на движения головки девицы, но и на ее необыкновенную красоту.

Больше всего поразила его изящная внешность незнакомки, так резко отличавшейся от грубых, уродливо одетых деревенских девок и пани Натальи, у которой в углублениях около носа густым слоем лежала пудра. Закрыв молитвенник раньше, чем можно было ожидать, прекрасная незнакомка подняла вуаль и взглянула на Кубу так, точно хотела сказать: «Я хорошо знаю, что бы еще не видели моих глаз, — так вот они, пожалуйста…»

Увидев эти прекрасные, голубые, с живым блеском глаза, оттененные длинными ресницами, этот взор наивный и в то же время чувственный, это прелестное белое лицо едва развившейся, но уже полной страсти девушки, Куба тут же влюбился. Ему казалось, что какой-то самый высокий, самый тонкий и нежный звук органа проник в его сердце и заронил в нем навеки лучезарное чувство счастья. Когда он, как завороженный, глядел на незнакомку, в голове у него молнией промелькнула мысль, что это она стояла тогда на балконе, что это ее он любил уже несколько дней, по ней тосковал и грустил. Неописуемая радость овладела им, когда он это понял… То было затаенное, всепоглощающее счастье, мимолетное, как легкий вздох.

Обедня кончилась. Народ, громко разговаривая, толпой повалил к выходу. В это время Взоркевич представил Якуба даме в накидке, ее дочери и сыну с шутовской физиономией. Выяснилось, что дама — мать, а девица — сестра пани Натальи. Они все вместе отправились в церковный дом, где ксендзы с викариями начали уже «прикладываться к водочке». В низких комнатах дома было невероятно тесно и душно. На диване и в креслах расселись пожилые дамы и каноники, а остальные гости переминались с ноги на ногу, горя желанием как можно скорее вырваться из этой атмосферы, насыщенной запахом кушаний и семинарскими остротами.

Кубусь и панна Тереза случайно очутились у открытого окна, выходившего в сад. В этом саду на грядках росли чудесные белые лилии, которыми каждое воскресенье украшали алтарь костела. Улевич, набравшись смелости, намеревался начать разговор с изысканного комплимента, сравнив панну Терезу с одной из этих лилий, но никак не мог подобрать нужных слов. Он стоял возле нее в замешательстве, краснея самым неприличным образом. Когда Кубусь решился наконец взглянуть на нее, то заметил, что и она чувствует какую-то неловкость, что и ее щеки покрылись легким румянцем, а на губах играет робкая улыбка. Тут голова у Кубы так затуманилась, что он перестал уже соображать, стоит ли он на своих, несколько стоптанных каблуках, или же витает в облаках, где-то высоко, в воздушном пространстве над земной юдолью.

Однако вскоре его начали осаждать мысли, что ему придется как можно скорее освободиться от чар этого прелестного создания, позабыть обо всех впечатлениях, которые, как капли живительной влаги, помимо его воли и желания проникали в его окаменевшее сердце. Они вели натянутый разговор о совершенно безразличных вещах, прислушиваясь больше к интонациям, чем к содержанию слов. Но вот настал момент отъезда. Пани Заброцкая подошла к Якубу и пригласила его на обед к ним в Радостов. Взоркевич под предлогом необходимости выплатить жалованье уехал домой. В Радостов на обед поехали его жена и Кубусь. Все три дамы заняли места в огромном рыдване, который местные жители окрестили «Ноевым ковчегом» или «дрожками № 464», а трое мужчин уселись в коляску. Кубуся усадили на заднем сиденье. Рядом развалился пан Заброцкий. Рыдван ехал впереди, и когда он спускался под гору, в облаках пыли иногда мелькало личико панны Терезы и ее очаровательная головка в маленькой шляпке и через мгновение снова исчезали.

Старый пан Заброцкий принадлежал к числу помещиков, которые на все дела, да и на весь мир смотрят со своей колокольни. Вести с ним любезный разговор очень трудно, особенно таким бесприютным беднякам, как Кубусь. Заброцкий с нарочитым подобострастием спросил Кубуся об его общественном положении и роде занятий, но как только услышал, что тот потерял службу, сразу переменил тон и, пренебрежительно посапывая, — от чего перед тем он не без труда удерживался, — учинил ему уже форменный допрос.

— Что же вы намерены предпринять в дальнейшем?.. Ведь найти заработок сейчас чертовски трудно… Эхе — хе, молодой человек!

Кубусь совершенно не представлял себе, что он намерен предпринять не только в дальнейшем, но и в самое ближайшее время, однако храбро сказал:

— Я, сударь, найду еще лучшую службу!

— Вот как… Тоже в банке?

— Нет. Думаю перейти на железную дорогу.

— Хорошая мысль, прекрасная мысль… По нынешним временам место начальника станции — это не шутка. Никакая служба в имении не даст вам такого заработка, как должность начальника станции или, еще лучше, кассира, особенно на товарной станции.

Молодой Заброцкий не принимал никакого участия в разговоре. Он надменно хмурил брови, раздувал ноздри и рассматривал костюм Кубы.

— Разве на железной дороге так легко получить работу? — опросил старик. — Ах, боже мой! Уж эти русские, скажу я вам… Если бы мне для моего балбеса удалось раздобыть местечко хоть какого-нибудь помощника кондуктора в товарном поезде, я бы дорого дал за это…

При этом он даже не смотрел на сына, так что Кубусь мог только догадываться, что речь идет о молодом франте.

— Вы, отец, снова взялись за меня, — вспыхнул пан Зигмунт. — Черт возьми! Сколько раз я вам говорил, чтобы вы меня не трогали, оставили наконец в покое!

— Ведь этот оболтус, сударь, уже лысеть начинает, — невозмутимо продолжал пан Заброцкий. — Бегает за девками по всему селу, понимаете, по всему селу, и с тех пор, как его вышвырнули из третьего класса, он и в ус не дует…

— Не надо было жалеть денег на взятку Шульцу, он бы меня тогда не срезал по латыни! — закричал пан Зигмунт. — Вы сами, отец, виноваты!