Чтение онлайн

— Лора достойная девушка.

— Я ее люблю больше жизни, — тихо сказал Птаха, и Полковский подумал, что он не преувеличивает.

Андрей заглянул в иллюминатор, увидел солнечные блики, рассыпанные по морю, и представил себе Веру. Да, он ее тоже любит больше жизни. А детей? Их тоже.

Птаха уже не стеснялся и мечтал вслух. Полковский слушал его и видел, что юноша переживает счастливую пору расцвета своих чувств, что его будущее рисуется ему полным восторга и счастья.

В каюту ворвался свежий ветерок. Полковский снова взглянул в иллюминатор. Море померкло и потемнело блики погасли. Туча закрыла солнце.

Когда Полковский повернулся, его лицо уже было совсем другим: морщинки у глаз разгладились, губы сжались.

— Определите точно место корабля, — твердо сказал он, — сверьте курс.

— Есть, — ответил штурман, поняв, что больше уже нельзя говорить о Лоре.

Полковский закрыл иллюминатор и подошел к барометру, вделанному в переборку над столом. Барометр падал.

Ветер нарастал. Где-то хлопнули двери и зазвенели стекла. Просвет в небе затянулся, и золотистое облачко скрылось. Стало совсем темно, вода казалась густой, смолянистой.

Птаха, уже надевший плащ, показался на мостике, Он дернул дверь рубки. Но ветер прижал ее, и она не открывалась. Тогда Птаха рванул ее изо всех сил и мгновенно очутился внутри рубки.

Порыв ветра, ворвавшийся вместе с Птахой, швырнул карту к рулю.

— Курс верный, поправка тоже, — сказал Птаха.

— Ветер? — спросил Полковский.

— Девять баллов.

— Направление?

— Прежнее.

— Хорошо, — сказал Полковский. — Все время будет килевая. Мы попали, по-видимому, в хвост циклона.

Через два часа сила ветра была уже одиннадцать баллов. Чтобы держать судно носом против волны, Полковский изменил курс, а когда рулевой исполнил команду, он вдруг рассмеялся и сказал:

— Странное желание! Мне хочется кофе с ромом.

Птаха молча поглядел на Полковского и попросил разрешения уйти: его вахта начиналась в двадцать, а на палубе только что пробили три склянки (девятнадцать часов).

Он спустился по внутреннему трапу в кают-компанию и, встретив буфетчицу Марусю, обрадовался.

— Маруся, милая, — сказал он, схватив ее за руку. — Вы сможете сварить капитану кофе?

Молодая женщина тусклыми глазами взглянула на него.

Птаха, увидев ее желтое лицо и мутные глаза, понял состояние женщины и сказал:

— У вас ничего не получится.

— Нет, сделаю, — кивнула Маруся.

Кают-компания сильно качнулась. Потолок и стены стали падать, а пол подниматься. Не убранную после ужина посуду как рукой смело со стола, и черепки тарелок, осколки стаканов разлетелись в разные стороны.

Птаху и Марусю швырнуло на диван.

— Ой, — сказала женщина, с помощью Птахи встала и потянулась к столу, чтобы взять две каким-то чудом уцелевшие тарелки.

Едва она заперла их в буфет, как новый удар волны качнул кают-компанию. На этот раз Маруся уцепилась за стол и положила на него голову.

— Не надо варить, — сказал Птаха.

Маруся упрямо качнула головой и с трудом выговорила:

— Сделаю.

Если бы Птаха не знал, в чем дело, он мог бы поклясться, что она пьяна. Пересилив себя, молодая женщина встала на ноги и поплелась к двери. На полдороге она остановилась, прижала руку к бедру и сморщилась от приступа тошноты. Лицо ее позеленело. Сдержав мучительный приступ, она поплелась дальше, шатаясь и хватаясь руками то за буфет, то за косяк дверей.

Внезапно ноги ее подогнулись, и она опустилась на колени, еще раз сказала «ой» и как-то медленно, боком сползла на пол.

— Вот тебе и кофе! — сказал Птаха, которого при виде этой сцены тоже стало мутить.

— Сделаю… Андрей… Сергей, — бормотала Маруся, окончательно сраженная морской болезнью.

Птаха перенес Марусю в ее каюту.

К концу вахты Птахи боцман появился у трапа. Палуба раскачивалась. Боцмана швыряло из стороны в сторону. В руке он держал какой-то блестящий предмет и балансировал с ним. Вот боцман плюхнулся на палубу, одной рукой придержался за леера, а другую, в которой был блестящий предмет, поднял над головой.

— Что случилось, боцман? — крикнул Полковский.

— Сейчас, сейчас, — ответил тот, поднимаясь.

Наконец, потный, тяжело дыша, но сияющий от удовольствия, он пробрался в штурманскую рубку и сказал:

— Вот кофе.

Полковский оторопел.

— Какой, кому?

— Черный, как вы любите.

— Я не просил, — сказал Полковский.

Боцман обалдело вытаращил глаза и, ничего не понимая, посмотрел на капитана, на Птаху.

— А Маруся сказала нести.

— Как, она сварила? — воскликнул Птаха.

— А что ж, чудачка обожглась малость, а так все в порядке.

— Где она теперь?

— Травит.

Полковский взглянул на Птаху, потом на боцмана и понял, в чем дело.

— Спасибо, товарищи, — сказал он.

Но теперь было не до кофе. К полночи шторм достиг наивысшей силы. Волна подымала «Евпаторию» высоко на гребень, потом сбрасывала в пропасть. И тогда воды обрушивались на палубу, рвали ванты и снасти.

Из кромешной тьмы на судно шли волны с белесыми гребнями. Ходовые огни тускло мерцали сквозь водяную пыль.

В рубке зазвонил телефон. Полковский снял трубку; и когда он повесил ее, Птаха уловил в его взгляде что-то тревожное. Но голос Полковского был спокоен.

— Вода в восьмом трюме. Проверьте откуда. Поставьте насос, начните выкачку.

У Птахи было ликующее настроение: ему нравились шторм, качка, ему хотелось бегать по палубе, увертываться от водяных валов, хохотать, сделать что-то необыкновенное. «Все будет сделано, мы сильнее», — думал он, но сказал:

— Есть! — и, натянув на голову капюшон, открыл дверь и вышел на палубу.

Все здесь было мокро; вода перекатывалась по палубе, а у фальшборта она кипела и пенилась. Воздух был насыщен солеными брызгами.

Птаха почувствовал, как упал нос корабля, и едва устоял на ногах. В следующее мгновение он инстинктивно почувствовал за спиной что-то надвигающееся на него с отчаянным ревом и грохотом. Не оглядываясь, он в два прыжка очутился у мачты, обхватил ее руками, и в это же время огромный вал обрушился на него. Птахе казалось, что его грудная клетка сейчас хрустнет. Но вот плечам стало легче, грудь уже никто не прижимал к мачте. Волна прокатилась дальше, растекаясь по палубе, бурля и пенясь, переваливалась через борт.