Чтение онлайн

Судорожно перебирая руками за мокрое бревно, Соболь с трудом, но обогнул ствол дерева. Еще через минуту его вынесло к следующему дереву, к которому были привязаны катамараны. Только сейчас Соболь увидел, что их два. Тогда с холма он определил, что катамаран один. Одно туристское судно было наполовину вытянуто на берег, второй катамаран был привязан к стволу двумя капроновыми веревками. На палубе, связанной из тонких стволов листвяшек лежали весла, еще какой-то груз. Здесь Соболь немного подкорректировал свой план. Черные гондолы большого катамарана почти не были видны в темноте. На ощупь Соболь нашел веревки, опоясывающие самодельную палубу, одной рукой зацепился за веревочный конец. Правой же рукой Соболь вытащил нож и, не задумываясь полоснул им по оболочке гондолы. Так же он поступил и со второй прорезиненной гондолой. Воздух с тихим шипением вышел из продырявленных резиновых гондол, они заплескались на волнах. Осторожно стащил с пологого берега меньший катамаран, перерезал веревку, которой тот был привязан к коряге, застрявшей на берегу. Толкнул катамаран по течению, сам же ухватился двумя руками за конец веревки, поплыл следом. Вода закружила катамаран и быстро понесла его вниз, увлекая следом.

Рисковал ли Соболь? По большому счету, да. Ведь лагерь, в котором находились бандиты, был не более в пятнадцати метрах от берега. И стоило одному из них встать и подойти к берегу, то Соболю пришлось бы не сладко. Он хорошо знал убойную силу автоматов Калашникова. Но риск в данном случае был оправдан. Можно было даже не подходить, а просто посветить фонарем и Соболь был ба как на ладони. Еще возясь с катамаранами, он слышал громкий разговор на берегу, звон разбитой пустой бутылки, откинутой одним из бандитов в сторону.

Стремительный поток реки через несколько минут вынес Соболя на добрый километр ниже бандитского лагеря. Пристав к берегу, Соболь затащил катамаран в береговые кусты и привязал его к валявшейся тут же коряге. Только потом он почувствовал, как он замерз. Вечерние разговоры

Седелка вернулся домой от Геннадия Павловича Ляшкевича часов в девять вечера. Голова у капитана милиции гудела. И он пытался хоть как-то успокоиться. Какое золото? Какие бандиты? Какое КГБ - ФСБ? Да еще сообщники?

В поселке, где самым крупным и громким преступлением за последний год был грабеж коммерческой палатки напившимися до беспамятства двумя рабочими из геологической партии, прибывшей в Ольхон на время летнего сезона из города. И то наутро сам начальник партии, огромный обросший осетин Аслан Боциев самолично доставил горе-грабителей прямо в кабинет Седелке. Он же их забрал назад, когда путем переговоров между геологом и коммерсантом было достигнуто согласие в том, что работяги выплатят за восемь взятых в ларьке бутылок водки и коробку зарубежного пива "Faxе", прихваченного ими заодно.

Те восемь - десять постоянно проживавших в поселке бичей, которые не работали и постоянно тусовались у коммерческих палаток, особых хлопот участковому не причиняли. Лица кавказской национальности, проживающие в поселке и, по всем разговорам, занимающиеся хищением золота, вели себя тихо и пристойно. Если можно было назвать этот преступный бизнес пристойным занятием. Да этими вопросами Седелка не занимался, для этих дел в поселке и находился подполковник Высоких. У него были свои дела, агентурная сеть и тому подобное. Впрочем, за те два года, что подполковник прожил в поселке, за хищение золота задержан никто не был. Хотя, кто знает. Может, расхитителей задерживали, но это происходило не здесь, а в райцентре или даже в городе. Седелка не касался дел, связанных с золотом. Впрочем, и последний не влезал в "бытовуху" участкового инспектора. Все эти мысли роились в голове Седелки, и ей от этого не становилось легче.

Без аппетита он пожевал жареную картошку с овощным салатом, которую жена ему предложила на ужин. Седелка, вопреки своим правилам, не стал заниматься хозяйством, что он всегда делал после ужина. Помогал жене мариновать огурцы или помидоры, собранные в своих теплицах. А август в Ольхоне был временем сбора и заготовки урожая, как говорится в пословице, "хороший день весь год кормит". В капитально построенных теплицах в середине августа вызревало по ведру помидоров и огурцов ежедневно. Это не считая болгарских перцев, зелени, а то и арбузов.

Не стал он смотреть по телевизору и футбольный репортаж, хотя и играла его любимое "Торпедо". Иван Семенович сделал то, что весьма удивило его жену и сыновей. Он уселся за стол, выдвинул ящик, достал из него несколько листов бумаги и авторучку. Разложив все это на столе, Седелка задумался.

Ляшкевич попросил капитана милиции составить список лиц, которые могли быть замешаны в этой непонятной истории. По общему мнению они решили исключить тех, кто проживал в поселке от пяти и более лет. Таких Седелка знал всех. Исключить из списка следовало и старателей, ежегодно приезжающих на промсезон, семейные пары, женщин.

Таким его и застал его старый друг председатель старательской артели Окоп.

– Ты, что, Семеныч, задумался, - Окоп прошелся по комнате и устроился в кресло возле телевизора, - ты знаешь какой-то он подозрительный, этот парень приезжий. Еще когда я его в Среднеканске встретил, я говорю про Ляшкевича. Всю дорогу расспрашивал про людей. И больше всего почему-то, знаешь о ком. Окоп замолчал и хитро посмотрел на своего друга.

Участковый задумался Потом он неожиданно вскочил с места и направился к серванту. Распахнув стеклянную дверку, он достал с полки потертую кожаную планшетку и уже из нее вытащил старую общую тетрадь.

Несмотря на то, что Седелка даже в рабочее время много занимался решением своих собственных задач и проблем, участковым он был добросовестным, если не сказать дотошным. Когда-то, еще в начале своей милицейской карьеры, он приучил себя записывать в тетрадь все какие-то либо чрезвычайные происшествия, нелепые казусы, другие случаи выходящие из рамок местного существования поселка и его окрестностей. Эти записи, даже в некоей мере, не были похожи на официальные рапорты, или там официоз в журнале происшествий, который велся в участке, и о которых приходилось докладывать в вышестоящие инстанции Эти записки, порой хаотичные, зачастую не относящиеся друг к другу, осуществленные даже без намека на какую-то хронологию, тем не менее представляли повседневную жизнь поселка в самых неожиданных ракурсах.

Седелка полистал страницы тетрадки, нашел нужную, несколько раз прочитал текст и удовлетворенно хмыкнул.

Окоп вопросительно смотрел на своего друга.

– Ты чегой-то, Семеныч, гомонишься. Давай лучше по-маленькой...

Председатель артели и участковый инспектор за многие годы приятельствования давно изучили друг друга. Встречались они практически каждый день, но при общении много не разговаривали.

– Слушай Николай, ты помнишь в прошлом году на реке Тарын сгорело зимовье, - теперь уже участковый вопросительно смотрел на приятеля.

– Конечно помню, это было в декабре. Мои же ребята первые и обнаружили, когда со старательского участка возвращались. А в чем дело

– Подожди не спрашивай. Я вот по своей записи проверил, что мой друг подполковник майор Высоких ездил в этот день в райотдел.

– Ну и что, ездил так ездил.

– Так вот он никуда не ездил, а его видели Марфа и Ефим на Тарыне накануне пожара вечером.

Семья эвенов-оленеводов Марфа и Ефим Слепцовы кочевали со своим небольшим оленьим стадом в верховьях ручья Тарын. Изредка они приходили в поселок, что бы приобрести необходимые продукты- крупы, чай, сахар, хлеб.