Валентина
Шрифт:
В те короткие промежутки времени, когда канонада прекращалась или хотя бы стихала, мы, вооружившись пилой и топориком, «выходили на дело». Но с каждым днем эти промежутки становились все короче, и заготовка дров стала мероприятием, связанным с риском для жизни, в чем мы вскоре окончательно убедились. Когда в очередной раз мы сделали вылазку и уже начали пилить дерево, наступившая тишина показалась мне особенно зловещей, и, преодолевая сопротивление бабушки, я с большим трудом уговорила ее оставить наше занятие и возвратиться в укрытие – подвал.
Едва мы бегом достигли нашего пристанища, как услышали характерный свист, а затем оглушительный взрыв. Когда пыль и гарь рассеялись, стало видно, что снаряд угодил в дерево, возле которого мы только что находились. Пилить ничего не пришлось – эту работу за нас выполнил как будто посланный для этой цели единственный шальной снаряд. На этом обстрел закончился. Мы собрали кучу щепок, не переставая удивляться случившемуся. То, что все остались живы, иначе как чудом не назовешь. Бабушка пообещала впредь прислушиваться к моим словам, что было мудро с ее стороны и несколько раз позволило нам избежать неминуемой гибели. В то страшное время невозможно было до конца осознать то, что произошло. Уже потом, в мирные дни, когда мы с бабушкой рассказывали родным о наших злоключениях, нам самим не верилось, что так все и было на самом деле. Позже со мной происходили не менее «чудесные» случаи, о чем поведаю далее.
Еще в самом начале войны я начала вести подробный дневник. С одной стороны, мне казалось интересным запечатлеть саму жизнь, абсолютно непохожую на довоенную, описать, какие нечеловеческие усилия мы прикладывали, чтобы преодолеть все трудности и опасности, в одночасье свалившиеся на нашу семью – да и не только, конечно, нашу. С другой стороны, хотелось хотя бы на бумаге излить душу, выразить свое отношение к фашистам, протест против тех, кто так нагло бесчинствует в наших домах, на улицах, в любимом парке, заставляет нас безропотно принимать все эти безобразия, чувствовать себя побежденными. Конечно, у меня было огромное желание проявить свое негативное отношение к захватчикам не только на бумаге, и, как вскоре читатель узнает, такой случай мне представился. Сейчас очевидно, что затеянное мной «сражение» с фашистом, посягнувшим на честь (а может быть, и жизнь) девушки-еврейки, было безумным поступком. Но тогда эмоции прыгали впереди разума, что в сложившейся обстановке казалось вполне естественным: «Если не я, то кто же?»
Итак, вопреки нашим надеждам и чаяниям, могучий Днепр не остановил врага, и немцы захватили Днепропетровск, как говорили, без единого выстрела. С первого же дня оккупации нашу улицу заполнила немецкая бронетехника – она разместилась впритык к жилым домам и позже стала мишенью для бомбардировки нашей авиацией. Гитлеровцы чувствовали себя полноправными хозяевами. Бесцеремонно, в любое время суток, незваные гости врывались в дома, рылись в вещах и без стеснения уносили с собой все то, что им приглянулось. Они выискивали съестное, требовали «яйки», просто воровали… Такой случай произошел и в нашем доме. Было печально и одновременно смешно, когда бабушка обнаружила пропажу. Вошедший солдат-румын стащил с раскаленной поверхности плиты запекавшееся, малосъедобное, особенно для «победителя», изделие в виде лепешки и тут же схамкал. Лепешка представляла собой смесь очисток картофеля и прогоркших сухарей. Бабушка с присущим ей юмором сказала: «Е надія, що така армія довго не протягне» [19] .
19
Есть надежда, что такая армия долго не протянет (укр.).
Ввиду того что техника стояла рядом, буквально у входа в дом, мы особенно часто подвергались визитам ее обслуживающих. Немцы заходили без стука, без спроса, в любое время – мы не имели права запирать двери, это считалось нарушением законных требований, и никто не решался экспериментировать. Так и жили, как не у себя дома. Это были очень неприятные моменты, ведь мы никогда не знали, с какой целью визитеры пожаловали. Во всяком случае, ничего хорошего не ждали. Среди оккупантов были румыны, венгры-мадьяры. Их национальную принадлежность определяли по речи и цвету военной формы. У румын она была горчичной, у немцев – зеленой, у мадьяр – не уверена, кажется, темно-зеленой. У карательных отрядов, с которыми нам пришлось столкнуться при отступлении гитлеровской армии в с. Кулебовке, точно помню, форма была черной. Самыми человечными, я бы даже сказала, несколько жалкими были румыны. Мы их не боялись.
Однажды к нам заявился мадьяровец и с порога воззрился на сидевшую за столом красивую молодую девушку по имени Рая, племянницу нашей соседки с полуподвального этажа, тети Баси. Рая перед самым началом войны приехала погостить к родне, да так здесь и застряла.
Родственники девушки были очень доброжелательной, трудолюбивой еврейской семьей, состоящей из пяти человек: тети Баси, ее сына, невестки и двух детей – моего ровесника Лени и годовалой девочки Лены. Сын трудился на заводе и в первые же дни войны был призван в ряды Красной Армии. Наша семья была очень дружна с ними. Часто после трудового дня сын встречался с папой и другими мужчинами нашего дома за садовым столом – «забить козла». По случаю какого-нибудь семейного события нас приглашали в гости. Тетя Бася неизменно поражала всех своим кулинарным мастерством. Больше всего мне запомнились свиное жаркое и фаршированная рыба фиш. Так и называлось последнее блюдо. Часто потом мне приходилось есть эту еду, но такой вкусной рыбы пробовать не доводилось. Я была свидетелем того, как эта женщина, восседая на табурете в общем коридоре, несколько часов перемешивала в металлическом казанчике, подогреваемом на примусе, мясо и лук, создавая свои кулинарные шедевры.
Тогда мы еще были недостаточно осведомлены о зверствах гитлеровской клики и даже представить не могли, что однажды окажемся свидетелями гибели всего семейства, от мала до велика, от пули немецкого изверга. Я считаю своим долгом сделать такое отступление, как свидетельница тех страшных событий. Мы, оставшиеся в живых, не должны забывать бесчинств, которые творили нацисты, убивая прекрасных, ни в чем не повинных, беззащитных людей, детей. Следует постоянно помнить о той мировой катастрофе, чтобы такая человеческая трагедия была последней на Земле и не повторилась никогда. Нужно любыми способами напоминать об этом, тем более когда видишь, как в определенных странах успешно взрастают семена нацизма.
Мадьяровец одним прыжком оказался рядом с Раей, зарычал как дикий зверь, попытался ее схватить своими ручищами, но не сумел. Она увернулась и выскочила в открытую дверь, он ринулся за ней. И тут началась погоня за несчастной. Мы, естественно, не могли остаться равнодушными к случившемуся, прекрасно понимая его намерения. Единственное, что мы были в состоянии сделать, – спрятать Раю у кого-нибудь в комнате. У нас перед врагом оказалось большое преимущество: некоторые квартиры между собой сообщались, о чем он не ведал. Рая забегала в одну квартиру и через дверь, о которой было известно только нам, вбегала в другую комнату и там пряталась.
И вот Рая оказалась у нас. Мы с бабушкой выскочили в коридор, захлопнув дверь комнаты, в которой осталась девушка. Мадьяровец был сильно пьян, и, с одной стороны, это было нам на руку, так как он плохо ориентировался в пространстве, с другой – превращало его в обезумевшего, дикого, разъяренного зверя. От бессилия гитлеровец начал беспорядочную стрельбу из пистолета по дверям квартир, нашей досталось больше всех. Очевидно, звериное чутье подсказывало ему, что девушка находится там. Мы с ужасом наблюдали за происходящим. Гитлеровец не унимался, продолжая беспорядочно палить, рыскал по дому в поисках жертвы. Теперь он был опасен для каждого из нас. Хорошо, что мама и сестра вовремя убрались в подвальное помещение и у нас с бабушкой были развязаны руки.
В какой-то момент мадьяровец пропал из вида. Стоя на крыльце, я лихорадочно соображала, что делать, как быть дальше. Остальные жильцы, слава богу, спрятались – кто в подвальное помещение, кто в дворовую щель, на этаже мы остались вдвоем с бабушкой. Ситуация складывалась не в нашу пользу, надо было каким-то образом отвлечь его от преследования и стрельбы. Но как? И случай представился, когда гитлеровец, шатаясь, выбежал на крыльцо и оказался рядом со мной. Ни секунды не раздумывая, я выбила из трясущейся руки негодяя пистолет, который, подпрыгивая, покатился по ступенькам высокого крыльца и угодил в углубление. Именно напротив этого места находилось окно полуподвального помещения, где проживала у тети Баси Рая. Бросив на меня уничтожающий взгляд, гитлеровец бросился к колодцу за пистолетом. Для того чтобы в таком состоянии достать из узкого глубокого колодца оружие, явно требовалось какое-то время, чем и следовало воспользоваться. Я стремглав бросилась в свою квартиру, схватила за руку обескураженную девицу, к нам, как всегда, присоединилась бабушка, и я, ничего никому не объясняя, потащила обеих к лестнице, ведущей в полуподвальное помещение к черному ходу. Мы выбежали из дома и помчались куда подальше. Оставаться на территории своего двора было опасно не только для нас, но и для тех жильцов, которые спрятались в дворовой щели. Раз уж мы с бабушкой отвлекли внимание гитлеровца, что называется, взяли огонь на себя, надо было попытаться довести дело до благополучного конца. Мы решили податься в соседний двор медицинского института, памятуя, что там должна быть бесхозная, безлюдная щель.
Представшее пред нами сооружение оказалось, мягко говоря, в очень неприглядном состоянии, да еще и на треть заполненным дождевой водой, но выбирать не приходилось. Так как расправа теперь уже угрожала всем троим, нам с бабушкой нельзя было вернуться в дом, оставив Раю одну спасаться. Мы шагнули в воду и затаились, чутко прислушиваясь к тому, что происходит наверху. Наступила пугающая тишина. Спустя довольно продолжительное время мы, осмелев, по одному, не создавая шума, мокрые и озябшие, выползали из нашего убежища, подставляя тела скромным лучам осеннего солнца, чтобы хоть чуть-чуть обсушиться и согреться. Меня очень беспокоило здоровье бабушки, находившейся столько времени в подобных условиях. Но я зря волновалась – после наших приключений никто даже не подхватил простуду, так бывает в экстремальных условиях.