Чтение онлайн

— За твоих родных я уже давно отомстил ему, и я его простил, и за это он сослужил мне добрую службу, жаль только, что не довёл её до конца. Зачем он отпустил Руслава на службу к князю, этому недостойному рабыничу... — Глаза Олафа сверкнули диким огнём.

— Ты слыхала, что твой сын Руслав хочет принять христианство и жениться на дочери моего слуги Симеона, Зое?

— Как не знать... Колдунья всё знает.

— Однако ж не знала, жив ли я или нет.

— О тебе я не спрашивала.

— Кого?

— Того, кто постоянно шепчет мне мудреные слова, которые могу понять только я одна.

— Чушь говоришь, внучка... Морочь того, кто боится таких, как ты, а я не трус. Скажи лучше, как пособить тому, чтобы отнять Руслава от этой христианки да посадить на княжий стол.

— Ну, об этом я ни думать, ни спрашивать, ни говорить не стану... Завтра утром сам узнаешь и, может быть, и увидишь, коли полюбопытствуешь.

— Что ты хочешь делать, Миловзора?

— Теперь я не Миловзора... Меня все зовут Ярухой... Я так и околею Ярухой.

— Ну, хорошо, Яруха, — вздохнув, произнёс Олаф, — что ты хочешь сделать?

— Ещё не знаю, но завтра поутру буду знать, а теперь прощай, дедушка Олаф... Мне некогда... Не суждено было вместе нам век скоротать, а теперь чувства застыли... Завтра увидимся... Завтра для меня великий день.

Руслав и Извой, вернувшись в Киев и войдя в помещение, занимаемое княжескими отроками и гриднями, увидели Веремида, с нетерпением ожидавшего их возвращения.

— Наконец-то вы явились... — сказал он. — Видно, любо вам очень с вашими красавицами, а тут вот дела такие затеваются, что и не приведи вас боги дождаться их.

— Какие такие дела? — спросили оба витязя.

— Во-первых, вы знаете, что завтра Купала, в честь которого готовится жертвоприношение и жертвой будет человек — девушка.

Витязи побледнели.

— Какая? — спросили они.

— Не знаю, на какую падёт жребий, но ведаю лишь то, что вчера по вечеру, когда я стоял на страже у княжеской опочивальни, к князю явился Божерок и требовал впустить его... но я, зная, что князь не любит, чтобы кто-то входил в его опочивальню, не впускал его. Он начал сердиться и кричать, и этим криком вызвал князя... Он был гневен, но всё-таки велел впустить его... Долго они спорили там, да видно Божерок сильнее князя: он вышел от него торжествующим, и когда он ушёл, князь отдал приказ быть всем отрокам, дружинникам, боярам и гридням на торжестве принесения жертвы Перуну и Купале... Князь спрашивал тебя, Извой, и тебя, Руслав, да я сказал, что только завтра ваша очередь стать на стражу и что вы уехали на охоту.

Молодые витязи переглянулись, Извой спросил:

— Ну, а ещё что?..

— То, что я хочу ещё сказать, касается только Руслава, — сказал Веремид.

— Говори, — разрешил Руслав. — С сегодняшнего дня мы братья и между нами нет тайн.

Веремид посмотрел на них, поняв, в чём заключалось это братство.

— Ох, смотрите, — молвил он, — чтобы князь не проведал о ваших проказах, в особенности ты, Извой, должен опасаться гнева княжеского: ты смущаешь отроков княжеских и совращаешь их с пути... Смотри, не накликал бы этим на себя беды...

— Нет, Веремидушка, нет, ты ошибаешься: князь не таков, чтоб казнить за хорошие дела... Но что ты хотел сказать?

— Ну, об этом нам не место здесь говорить; выйдем на лужок...

Они вышли и сели близ сторожевой избы.

— Узнал ли ты наконец, — спросил Веремид Руслава, — кто был твой отец и почему тебя величают боярином?

Руслав покраснел и вздохнул, вспомнив свой разговор со стариком.

— Узнать-то узнал, да лучше бы не узнавал... Что пользы в том... А ты знаешь тоже?

— Я знал и раньше, да не смел говорить.

— Ну, а теперь? — спросил Извой.

— Теперь могу, потому что мне разрешено...

— Разве ты видел его?

— Кого?

— О ком ты говоришь, того седого старика, которого мы встретили по дороге близ Почайны.

— А вы разве видели его?

— Мы видели какого-то Олафа.

— Ну, вот, он и есть... Значит, вам всё известно?

— Кое-что знаем... Он намеревается посадить Руслава князем на киевский стол и собирает рать.

— Это бы ништо, а вот то скверно, что он шушукается с Вышатой и княжескими дружинниками. Он говорил мне о том, что замышляет. Ведь он думает, что я по-прежнему стою за него.

— Да разве ты когда-нибудь стоял за этого разбойника? — удивился Руслав.

— Да, я был, как и Якун, одним из его дружинников, но оставил его и поступил на княжескую службу.

— Что ты намерен делать? — спросил Извой.

— Пока ничего... А вы?

— Предупредить бы князя.

— Уж знает и вчера повечеру отдал приказ, чтоб изловить его... за это он жалует сто гривен.

— Ты молвишь — знает?.. Значит, знает и о том, что Руслав княжич!..

— Кажись, что узнал. Да почитай все люди киевские знают о том.

— Плохо дело, Руслав. Как быть?..

— Я сам пойду к нашему милостивцу и скажу ему, что это всё поклёп; одна ложь... Я знать не хочу, кто я... Да будут прокляты все те, которые называли меня боярином...

— Тише, тише, — перебил его Веремид. — Не бойся: мы все за тебя... Лучше поговорим о том, как изловить Олафа.

— Я не стану набрасывать петлю на отца, — возразил Извой.

— Разве он сказал тебе, что он твой отец?

— Не он сказал: он молвил об Олафе, да мы-то узнали от другого, что это он сам Олаф, а Олаф, по его словам, мой отец.

— Да, он твой отец, это я знал... ну, а ты, Руслав, как думаешь?

— Коли он правду молвил, что Олаф мой дедушка, я тоже не подниму на него руку.

— Ну, а я хоть и не за него, но и против него не пойду... Якуна бы поспрошать... Он хоша и стар, да в нём ума ещё много.

Все задумались. Вдруг, лёгок на помине, появился Якун с обмотанной головой.

— А, дедушка Якун! — весело воскликнул Веремид, — какой нечистый так отделал тебя?.. Аль со старой колдуньей лобызался, и она оцарапала тебя?..

Якун мрачно посмотрел на витязей и что-то проворчал про себя.

— Знать, у дедушки Омута был в гостях, — пошутил Веремид, обращаясь к Извою, — боится обмолвиться.

— У дедушки не у дедушки, да уж дедушка угостил на старости лет, и я пришёл поведать тебя, Веремид, чтоб ослобониться от него... Не те времена настали — изменой жить...