Чтение онлайн

Весть о выступлении Владимира на хорватов мигом облетела весь Киев и, разумеется, стала известна Олафу, который хоть и чувствовал себя не очень хорошо после удара Руслава, но не мог не сразиться с ратниками Владимира. Он, в свою очередь, приказал готовиться в путь. Дружина его была немногочисленна, но в степи его ожидали варяги. Он был уверен, что если он пойдёт в степь, то, кроме имеющихся у него наёмников, он найдёт там союзников среди печенегов.

Когда Владимир уехал в Предиславино, Олаф сел в ладью и, спустившись вниз по Днепру, пошёл на Перемышль, объявил его жителям, что Владимир замыслил на них поход, и предложил свою помощь. Перемышляне приняли её и начали готовиться встретить киевлян...

Тороп, оказавшись на свободе, отыскал берлогу Олафа. Однако он опоздал: Олаф ушёл перед самым его носом; он даже видел, как тот сел в ладью.

Придя на следующий день утром на потешный двор, он рассказал князю о том, что видел. Тороп ожидал, что князь рассердится, но Владимир был в хорошем настроении и только поморщился.

— Будем ждать, — сказал он, — пока сам не попадёт к нам в руки.

И он вышел на крыльцо, а за ним вся свита, в том числе Руслав и Извой, все поехали на охоту.

Когда Владимир выехал за ворота, Тороп встал у крыльца и начал разговаривать с конюхами; они смеялись над ним, зная, что Божерок задал ему порку. Тороп и сам шутил над этим и говорил, что если у всех жрецов такие руки, как у верховного жреца, то, видно, все они «чёртовы дети»...

К ним подошёл Вышата.

— А ты, скоморох, чьё дитя? — спросил он Торопа.

— Я, боярин, как есть человеческое, от отца и матери, и сердце у меня клинушком, словно яичко, — не задумываясь отвечал Тороп.

— То-то... от этого ты, видно, и врёшь много, что оно клинушком.

— В чём же я солгал тебе, боярин?..

— Мало ли ты врал уж, да я терпел, а теперь и терпеть дольше невмочь... Вчера ввечеру, когда ты ходил в лес, ты, вернувшись оттуда, сказал, что ходил туда по моему приказу и что теперь пришёл сюда тоже по моему... Ты что путать начинаешь, детина?.. Разве я посылал тебя?..

— Нет, боярин, не посылал, да я не хотел сказать ему правды и поэтому молвил, что взбрело на ум... Да, чай, тебе от этого беда не стряслась...

— Ещё бы ты хотел, чтоб от шутовской брехни беда стряслась... а всё ж ты солгал... Ну, что же, правда, что Олаф бежал в лодке к ляхам, как ты говорил?

— Доподлинно не знаю, а бежал... Да коли ты хочешь молвить о нём, то тебе не меньше моего известно, куда он бежал...

— Да его ли ты видел, молодец? Не обознался ли?.. — вспыхнул Вышата.

— Неча обознаваться мне... Если бы с него живого шкуру сняли да одно мясо предоставили мне, то и тогда бы я узнал его.

— Будто уж и узнал бы?.. Но всё это ништо, да скажи, любезный, пошто ты так хлопочешь и печалуешься о нём?..

— Приказано, мол, ну и печалуюсь... Да уж и пора его, треклятого, на рожне поджарить... Уж больно много он зла творит... И твою милость смущает, да и Божерокову тоже...

— А ты бы, дружок, поменьше подслушивал у дверей да побольше скоморошничал — это твоё дело, — посоветовал ему Вышата, — не то тебя он не только выпорет, но и язык твой вытащит у живого чрез затылок... Ты знаешь: он шуток не любит... смотри, молодец, болтай, да не пробалтывайся... Ну, а что ты вчерась ввечор говорил с рыбаком Стемидом?.. Зачем заходил к нему?..

— Затем, что устал, шатаясь по лесу, и отдохнуть зашёл к нему... А не зайди к нему, то и не увидел бы, как Олаф удирал вниз по реке...

— Так ты думаешь, что Олаф уехал к хорватам?.. Ну, так он попадётся в наши руки. Вот ты и остёр на язык, и вреден для многих, да, вишь, слабость то наша: все любят тебя за твоё скоморошничество... И я тебя люблю, и старуха Буслаевна, и князь даёт тебе поручения. А Буслаевна уж давно соскучилась по тебе... Хорошо, что пришёл... Пока князь возвратится с охоты, ты бы пошёл потешить её, старуху. На всё ты горазд, и на всё тебя хватает... Ты, парень, чай, сегодня ещё не ел?.. Не хочешь ли поесть?.. Али сыт Божероковым угощением...

— Ох, нет, боярин, не сыт и не мешало бы подкрепиться... животики подтянулись... На его угощении далеко не уйдёшь... Весь день урчало в животе.

— Ну, что ж, поди к Буслаевне... Там она угостит тебя и хмельным медком, и бражкой, и поджаристым пирожком.

— Спасибо на милости, боярин... Отведаю и того и другого, коли дадут.

— Поди, поди... Знаю, что тебе не терпится... Поев, да утешь старуху. Ну, ступай...

Тороп поклонился и ушёл. Дойдя до терема, стоявшего на дворе, особнячком, Тороп взошёл на лесенку и отворил дверь в светлицу, в которой сидела старуха Буслаевна. Увидев шута, она просияла и радостно встретила его:

— А, Торопушка!.. Что-то давно не видать тебя... Али за красными девушками всё ухаживаешь да тешишь их песенками... Забыл старуху... Слыхала, стороною, что ты в большой милости у князя... Ну, исполать тебе, добрый молодец, утешник наш.

— Спасибо, Буслаевна, — отвечал Тороп. — Живётся ни хорошо, ни плохо, да и худа нет, благодаря милостям князя.

Старуха пытливо посмотрела на него.

— Да что ты, кажись, такой печальный?.. Аль что стряслось с тобой?

— Нет, Буслаевна, ничего не стряслось, а что-то неможется, да и поесть хочется... Не дашь ли чего пожевать?..

— Как не дать! Дам и медку, и поесть дам... Чай, знаешь, что у Буслаевны для тебя всегда кой-чего припасено.

И старуха принесла разные яства и кувшинчик мёду. Поставив всё на стол, она начала угощать шута, который ел и пил всё без разбора.

В это время в другой светлице, находившейся рядом, открылась дверь и на пороге появилась молодая девушка, в которой он узнал Оксану. Но, увидев шута, она снова закрыла дверь, и из светлицы донеслись рыдания. Тороп покосился на дверь, но не показал, что он знает Оксану.

— Э, — сказал он, — да у тебя, Буслаевна, никак новые красавицы завелись.

— Знаешь ведь, что у нас что ни день, то новые... Уж мой Вышатушка и не знает, как угодить Красному Солнышку... Чай, со всего Киева собирает красавиц и отдаёт их мне, чтоб до поры до времени потешились здесь... Да вишь, эти-то две такие плаксивые, что ни утром, ни вечером не унимаются, все плачут.

— Издалека повытасканы?..

— Молвят — киявлянки... В Купалин день привезены... да такие несговорчивые, что ничем и утешить нельзя. Хоть бы ты, Торопушка, развеселил их... А то и князю срам показать... Все глазыньки повыплаканы...