Чтение онлайн

— Надо искоренить христиан и отбить Руслава у них; нужно предать смерти Извоя, Феодора и других, а если это не повлияет на него и христиане найдут заступничество у князя, то уничтожать и Владимира, и тогда, кроме Руслава, некому будет княжить над Русью... Тогда киевляне поневоле изберут его своим князем...

— Да будут трижды прокляты те, кто совратил его с пути истинного, все слуги мои: Феодор, Симеон, Якун и другие... Один ты останешься верен мне и себе, и я благословляю день и час, когда впервые ты протянул мне руку помощи... Оба мы хлопотали к лучшему, но теперь князь силён и, пожалуй, поздно думать о восстановлении нашего рода... Да сгинут они все с лица земли!..

— Коли так, я буду действовать и начну с Извоя...

ненавистного мне, как и все другие христиане; Руслав ещё молод, может опомниться и согласится на всё, если увидит, что нет никому пощады... На днях я постараюсь уличить его при всём честном народе и потребую от князя искупления его вины смертию, а дальше посмотрим, что скажут остальные...

— Но каким образом ты уличишь его?

— На днях предполагается совершить жертвоприношение Перуну, и когда увижу, что он не преклонит колена, как не преклонял и прежде, я обращу внимание людей и потребую жертвы человеческой...

— Да будет на то воля твоя, — сказал Олаф.

— Но прежде, чем совершить это, я думаю пойти сегодня в полночь к капищу, где стоят разорённые стены их храма: там, говорят, будут все христиане... Я хочу видеть их всех и знать по именам... чтоб потом легче было уличить их.

— Ты говоришь, что сегодня христиане будут в храме? — спросил Олаф.

— Перед тобой был у меня Вышата и говорил, что ему донесли, что сегодня там будет сборище христиан. Наверное, будут Извой и Руслав...

— В таком случае не мешкай...

— Идём!.. — сказал Божерок, взяв свой длинный посох.

Но едва они вышли за калитку, как заметили двигавшуюся толпу мужчин, направлявшихся к капищу.

— Видишь, — прошептал Божерок, — кажется, это христиане, а между ними и Руслав...

— Глаза мои слабы, — отвечал Олаф. — Я пройду околицей, чтоб не попасть кому-нибудь на глаза.

Подойдя к храму, Божерок услышал пение христиан, потом раздался знакомый ему голос Феодора, затем стройное пение клира. Вдруг послышались чьи-то шаги... Это был Вышата.

В эту минуту послышалось пение, в котором они услышали молебствие за князя, помазанника Божия и избранника народа...

— Слышишь, они молятся за князя, — прошептал Вышата...

— Молитвы нечестивых не приемлются богами, — зло возразил жрец.

В ту же минуту раздался чей-то крик: «Под дубом, ближе к капищу!»

— Кажется, мы обнаружены, — прошептал Вышата. — Как бы не накинулись на нас.

— Перуновы ищейки! — крикнул кто-то. — Бери их, вяжи!..

— Проклятый Тороп, — прошептал Вышата, — всюду он, словно леший, таскается... Видно, и он одной веры с ними...

Вышата и жрец побежали в разные стороны, боясь быть узнанными христианами.

— Ну, как, моя горлинка, — послышался вдруг голос со стороны холма, — скучно было без меня?

— Ах, какая тоска, Руславушка, такая тоска, что и вымолвить нельзя... Все глазыньки повыплакала... А тут ещё Яруха молвила, что ты убит в бою с ятвягами, и не видела я после этого весёлых дней...

— Зато теперь будем счастливы... Наш милостивец, Красное Солнышко, заметно начинает сочувствовать нам, и только, по-видимому, колеблется... знать, всё ещё боится народа да верховного жреца. Часто на войне он вспоминал свою жену Марию, бредил во сне христианами, вспоминал Извоя, меня и тебя.

— Неужто и меня! — воскликнула девушка.

— Да, видно, ему памятна неудавшаяся жертва... К тому же он очень много думает о том, что ему говорит Извой...

— А что он говорит ему?..

— При каждом удобном случае он напоминает ему о Творце вселенной...

— Да внушит ему Господь эту мысль скорее, дорогой мой, желанный Руслав, и тогда мы будем совсем счастливы.

— Мы и теперь счастливы, любя друг друга, в особенности я счастлив потому, что князь так любит и жалует меня...

— Молись за него, Руслав, и да пошлёт ему Господь благоденствие и многие лета княжения на славу Руси...

— Я молюсь за него и никогда не перестану молиться за своего благодетеля...

— И поработителя... — вдруг раздался голос, и перед ними появился Олаф.

— Именем твоего отца Святослава, — сказал он, — заклинаю тебя: опомнись, Руслав, и будь тем, кем ты должен быть на самом деле, а не рабом князя.

— Что тебе надо от меня, старик? — воскликнул Руслав. — Зачем ты преследуешь меня?..

— В последний раз молвлю тебе: ты должен быть князем и бросить эту христианку. Она и её отец тому виной, что ты отказываешься от того, что тебе по праву принадлежит.

— Ничего мне не принадлежит, — возразил Руслав, — даже самая жизнь не моя... По первому требовании? моего благодетеля я положу её за него.

— Лжёшь, негодяй! — воскликнул Олаф. — И если ты не дашь мне слово покориться моей воле и воле народа, я убью тебя этой старческой рукою.

— Народа... Кто тебе сказал, что народ хочет избрать меня князем?

— Я говорю это от его имени, и если ты не послушаешься, то берегись...

— Слушай, старик, ты говоришь, что я твой внук, что я сын Святослава, но слова твои лживы и я не верю им.

Что-то хрустнуло невдалеке, но никто не обратил на то внимания.

— Молвлю правду и хочу, чтобы ты был великим князем...

— Никогда не буду им, слышишь, не буду, и тому будет порукой та, которую я люблю: она христианка, я тоже христианин и никогда не посягну на жизнь моего господина.

— Это решительный твой ответ?

— Решительный и неизменный!.. Отыди от меня и сгинь навсегда! — с негодованием сказал Руслав.

— Так сгинь же ты, отродье проклятое! — крикнул взбешённый старик и, бросившись на Руслава, столкнул его с крутого берега в Днепр. Зоя вскрикнула и упала без чувств, но Олаф, считая её виновницей всего, подскочил к ней и, взяв в охапку, бросил её следом за Руславом.

Олаф стоял на обрыве и смотрел на воду.

— Несчастный, — сказал он, — не хотел быть князем и служить народу, так будешь кормить рыб...