Чтение онлайн

— Что ж это? — спросила она, изумляясь. — Я свободна, а вы плачете.

— Эх, касаточка! — вздохнул Тороп. — Не на радость ты вышла из терема...

— Отец?.. Стемид?.. Светлана?.. — спрашивала она.

— Отец жив, да...

— Стемид?.. — прошептала она, и слёзы опять показались на её глазах.

— Не плачь, красавица, — сказал Вышата, — твой желанный умер за князя, спасая ему жизнь...

— А-а-ах!.. — пронзительно крикнула девушка и упала.

Все кинулись к ней, но она не дышала...

— Воды! — крикнул князь.

Но вода была уже не нужна: падая, она ударилась виском о скамью, размозжила себе голову и более не вздохнула.

Владимир безумно посмотрел на Оксану, Буслаевну и Вышату.

— Боже!.. — в первый раз произнёс он, — да что ж это такое!.. Если ты действительно свят, то оставь испытывать меня, и я уверую в тебя!.. — вырвалось у него.

Поздним вечером два тела, Стемида и Оксаны, были отвезены Извоем, Руславом и Торопом к Ерохе. Отец Стемида, узнав, что сын его умер за князя, только вздохнул и смахнул навернувшиеся слёзы.

— Да будет Его святая воля, — сказал он.

Стемида и Оксану похоронили рядом с Зоей, на Угорьском берегу.

Перед отъездом в поход Извой хотел перевезти Epoxy со Светланой в пожалованное ему село Перевесшце. Он предложил своей кров и Симеону. Но старики предпочитали жить по-прежнему в своих хижинах. Симеон над оврагом, а Ероха с дочерью — в лесу...

На следующее утро, когда Извой и Руслав были на похоронах, князь встал в самом скверном расположении духа. Но так как стремянные псари и загонщики ждали на дворе его выхода, Владимир, стряхнув с себя обуявшую его кручину, вскочил на коня, и охотники двинули в лес, окружавший село Предиславино.

Охота была добычливая: в продолжение дня убили нескольких оленей, затравили много зайцев, лисиц, двух медведей и много другой дичи... Однако князь не повеселел; казалось, что события вчерашнего дня камнем залегли на его сердце.

Вечером охотники вернулись в Предиславино. Начался пир... Бояре, витязи и дружинники были веселы, ели и пили за пятерых, но князь Солнышко был пасмурен. Все пытались развеселить князя, кифарники пели и играли на гуслях; но во всём не проявлялось должного веселья, какое бывало в другое время: всё было деланно и натянуто.

Воевода киевский, варяжский воевода и старейшина Богомир, сидевшие на почётных местах, переглянулись, и наконец старейшина не выдержал:

— Государь! — сказал он. — Все мы, пирующие за твоим княжьим столом, ведаем, что запало в твоё впечатлительное сердце. — Да не обессудь, коли молвлю словечко... Кручиной не вернуть тех, о ком ты печалишься... Народу у тебя — вся Русь великая, и если печаловаться о каждом, то не достанет сердца твоего на другие дела... К твоим ногам склонили свои головы непокорные вятичи и ятвяги; покорятся и радимичи, болгары и другие народы... О чём же печаловаться... Не о тех же, кто положил свою жизнь за тебя... все мы должны положить её за тебя, коли надо. Вот пора бы призвать уже и Добрынюшку в Киев... Чай, соскучился в Новгороде... С ним бы и на радимичей веселее идти... Молви, князь, словечко, и все мы станем тешить и веселить тебя...

— Спасибо вам, други мои и храбрые сподвижники, за вашу любовь и радение... Не о том печалюсь я, что несколько человек пали невинными жертвами, а о том, кем и чем вызваны эти жертвы... Придёт время, я всех призову на совет и буду молвить слово, а теперь веселитесь, други мои, потешайтесь, но не мешайте мне думушку думать... Где Извой и Руслав?.. Что не видно их за моим столом? — прибавил он, обращаясь к Вышате.

— Надо полагать, государь, что они исполняют твой наказ и предают земле...

Он не договорил, потому что лицо князя ещё более омрачилось.

— Дайте вина и выпьем за тех, кто спас мне жизнь...

Все выпили. Владимир, посмотрев на Вышату, грозно проговорил:

— Ты, друг любезный, на старости лет научился лгать и обманывать князя... Помнится мне, я спрашивал тебя: есть ли в теремах дочки Ерохи, похищенные в Купалин вечер... Ты что отвечал мне?..

— Прости, государь, — повалился Вышата к ногам князя, — хотел угодить тебе, солнышко.

— Плоха угода, коли ложь на устах. Ты был причиною смерти сестёр и рыбака Стемида... Не сиди они в теремах — и он не шатался бы у потешного двора... Чай, ненароком он был в лесу, чтоб спасти мне жизнь...

— Прости, государь! — взмолился Вышата.

— Решение моё таково: завтра же отпустить всех киевских девиц к своим отцам и да будет положен предел новым похищениям не только в княжие терема, но и оповестить о том всех киевлян, чтобы обычай сей мерзкий оставить...

Все с удивлением посмотрели на князя.

— А ты, пёс старый, больше не слуга мне, — прибавил Владимир. — Ступай в Вышгород и там жди моего наказа.

— А как государь поступит с полонёнными?.. — спросил Вышата.

— Остаться в терему и быть им там, доколе не положу на них своей воли... Отныне Предиславинские терема открыты и кто хочет остаться в них, пусть остаётся; не возбраняется уходить и приходить, кому угодно...

— Как повелишь, государь, так и будет, — покорно сказал Вышата, выходя.

Вышата зашёл к Буслаевне, а затем в сторожевую и позвал одного из стражников и что-то шепнул ему. Потом оба они пошли к терему Рогнеды.

Рогнеда сидела со своим младшим сыном, который спал у неё на руках.

— Не отнести ли его на постельку? — сказала нянька. — Чай, уже не рано.

— Да, матушка, отнеси, — сказала она и поцеловала сына.

Нянька бережно взяла ребёнка и ушла в опочивальню. Рогнеда начала ходить по комнате, словно поджидая кого-то. Затем, заглянув в горницу, она позвала Гориславу, старую мамку, которая была привезена вместе с нею из Полоцка.

— Вот уж вторые сутки как он здесь, а меж тем и не думает глаз казать, — сказала Рогнеда гневно. — Любил бы, так сейчас бы пришёл...

— Эх, красавица моя... До того ли ему... Вишь, всё охотой тешится да с Марьюшкой время коротает... К тому ж мало ли ему утехи, акромя тебя... Чай, терема полны бесстыжими...

Рогнеда заплакала. Хоть она когда-то и заклеймила Владимира позорным именем, но, став матерью его детей, она тосковала не столько по нём, сколько о том, что он забыл своих детей... Она ждала удобного случая, чтоб отомстить Владимиру за отца и братьев, за своё порабощение, но решиться на этот шаг ей было трудно.