Чтение онлайн

– Слушаюсь, батюшка!

Когда московский князь вновь остался наедине с князем Константином, он встал со своего кресла и подошел к сидевшему, как ни в чем не бывало, пленнику.

– Ну, что, Константин, – сказал он с усмешкой, – разве теперь мой удел слаб? С Переяславлем я непобедим и богат! Это великий город, несмотря на то, что уже не раз был сожжен! Теперь не надо ровнять мой удел с брянским! Теперь мой брат Андрей – великий князь лишь по названию! Это я – великий князь после такого славного наследства! Что ты сейчас об этом думаешь? Почему бы не заключить со мной союз? Я же тебе не Василий Брянский! Неужели ты и теперь со мной не согласен?

– Конечно, брат, – кивнул головой рязанский князь, – ты будешь теперь в силе с Переяславлем…Однако, если с этим согласится великий князь Андрей…А если согласится, значит, потеряет всю власть в суздальской земле! Тогда ты, в самом деле, хитроумный Даниил, станешь великим князем…Ну, а если так будет, я подумаю…В таком случае, союз с тобой не будет позором для Рязани!

– Еще увидишь, брат, – весело сказал Даниил Московский, – всю мою силу! Тогда заключим наш союз не только на словах и грамотке, но и на крестном целовании!

Во дворце хана Тохтэ проходил Совет или малый курултай всей ордынской знати. К осени 1302 года Тохтэ окончательно «замирил» все города и веси своего царства и посадил на места бывших ставленников Ногая своих наместников. Несмотря на победу над Ногаем, в Золотой Орде не сразу установились мир и покой. Отдельные мятежные мурзы еще некоторое время вспоминали своего покойного временщика, надеясь на вмешательство в дела царства воинственного ильхана Газана, потомка Хулагу, к которому в Иран бежала первая жена погибшего Ногая Чапай с сыном Тури. Они явились к Газан-хану не с пустыми руками, но с возами, гружеными серебром и богатствами старого темника. Помимо этого, Чапай привела с собой полтумена отборных конных воинов, сохранивших преданность семье Ногая.

Чапай, прибыв в ставку Газан-хана, сразу же напросилась на прием к «правоверному государю» и, упав перед ним на колени, зарыдала, прося помощи для мести за кровь Ногая и его сыновей.

Газан-хан, однако, любезно выслушав безутешную вдову, посочувствовал ей только на словах. – Поживи в моей земле, Чапай-хатун, – сказал он, – и отдохни от своих обид и несчастий. Мне хотелось бы почаще видеть твоего сына и моего зятя Тури…Пусть придет ко мне во дворец вместе с женой: я скучаю по своей дочери. Я дам вам удел, хороший дом и прочие постройки. Я не обижу своих родственников…Что касается твоей мести и дел хана Тохтэ, об этом надо хорошо подумать…

Еще раньше, до войны с Тохтэ-ханом, Ногай, чувствуя приближавшуюся распрю, отправил своего младшего сына Тури свататься к дочери Газан-хана. Последний не отказал и отдал свою дочь за Тури, но при условии принятия последним ислама. Ногаев сын сразу же согласился и стал тестем ильхана.

За время совместной жизни с дочерью Газан-хана, Тури нажил трех детей и теперь приехал к тестю со всем своим семейством. Выгодный брак позволил обеспечить безбедное будущее единственному уцелевшему в междоусобной войне потомку Ногая и его матери Чапай.

Дальше предоставления надежного убежища семье Ногая Газан-хан идти не собирался. Он предпочел не рисковать и проявил государственную мудрость. – Мы никогда не будем первыми разжигать пламя войны, – сказал он своему визирю, как только Чапай ушла. – Известно, что тот, кто будет вызывать смуту в соседнем улусе, приведет к беспорядкам в своей собственной земле…Мы также хорошо знаем, что сам покойный Ногай поднял мятеж против своего законного государя, и Аллах его справедливо покарал! Зачем лезть в Божьи дела?

К тому же вскоре к Газан-хану прибыло большое посольство от Тохтэ с богатыми дарами. «Правоверный государь», вопреки просьбам Чапай и ее гневу, внимательно отнесся к людям Тохтэ-хана, принял подарки, удостоил их чести личного приема едва ли не в первый же день прибытия и, отдарив их, в свою очередь, отослал назад в Сарай, уверяя в своей «дружбе и любви к брату Тохтэ».

Обсуждение итогов поездки сарайских посланников к Газан-хану и стало главной темой нынешнего ордынского курултая.

На этот раз хан Тохтэ, чувствуя уверенность в своих силах, сидел в окружении своих жен и наложниц. Рядом с его золотым троном на особом, присланном для ханских жен Газан-ханом, персидском ковре расположились две любимые супруги – Тукульче и Булуган, а возле них – четыре женщины-наложницы, поражавшие своей красотой и молодостью. Все красавицы были одеты в блиставшие драгоценными камнями шелковые одежды: короткие безрукавные рубашки и шаровары. Законные жены носили одежды из желтого шелка и желтые роскошные тюбетейки. Наложницы были одеты в разноцветные одежды, среди которых преобладали зеленый и красный цвета, на головах у них были повязаны, под цвета халатов, яркие шелковые лоскуты.

Тукульче сидела, прислонившись к мягким подушкам и, казалось, дремала. Лишь большая алмазная звезда на ее тюбетейке, сверкавшая от света многих свечей и бросавшая отблески на лица сидевших на корточках напротив хана сановников, свидетельствовала, что ханская жена периодически покачивала головой, слушая слова супруга.

Булуган же сидела, опираясь на подушки и, сверкая алмазным полумесяцем своей тюбетейки, выдавала свой порывистый и нетерпеливый нрав: она едва выдерживала нудные, как ей казалось, разговоры и все время шевелилась.

Князь Василий Александрович Брянский тоже оказался среди сарайской знати. Он как раз приехал в Сарай вместе с купцом Мирко Стойковичем и привез в Орду дань.

В прошлом году он, имея на то разрешение Тохтэ-хана, сам в Сарай не приезжал, отдыхая после утомительной «Ногаевой рати» и занимаясь делами удела. Нынче же, по осени, он захотел засвидетельствовать свое почтение ордынскому хану, чтобы укрепить свое положение и не ссориться с сарайской знатью. Особые привилегии, которые предоставил Василию Брянскому Тохтэ, включавшие право не ездить с «выходом» в Орду самому, тревожили мурз и эмиров. Поэтому князь Василий не хотел этим злоупотреблять. Его приезд в Сарай обрадовал хана Тохтэ и тот немедленно призвал его «пред очи свои».

Брянский князь, в соответствии с татарским этикетом, уселся на корточки среди мурз так, чтобы не выделяться из общей толпы и не раздражать татар. Отсюда он имел возможность видеть ханских жен и наложниц и, несмотря на стремление не показать своей нескромности, не мог не бросать на них взглядов.

– Какие прелестные женки! – думал он, волнуясь. – Истинные красавицы! Пусть они – татарки – но уж очень хороши собой! Да и вообще татары – очень видные люди, а их женки – притягательны! А какие глаза, черные, жгучие! Аж, сердце замирает!

Тукульче-хатун, поймав взгляд русского князя, неожиданно улыбнулась, и князь Василий почувствовал, что ханские покои как бы осветились от ее улыбки…Он попытался опустить глаза, но опять поймал себя на том, что неудержимо тянется посмотреть на красавицу еще и еще.

Тукульче склонилась к Булуган и что-то ей на ухо прошептала. Последняя тихо засмеялась и повернула свое прекрасное лицо в сторону князя Василия. Черные раскосые глаза красавицы буквально обожгли русского князя. Вздрогнув, он закрыл лицо руками. Ханские жены переглянулись между собой и бесшумно рассмеялись. Они периодически бросали взгляды на брянского князя и улыбались, видя его смущение. Было ясно, что прелестные женщины, скучавшие от сидения, нашли себе развлечение.