Чтение онлайн

Поздняя осень - непогожая пора и на Черном море. В ноябре, как положено, зарядили норд-осты. Стихия разыгрывалась подчас так, что даже в относительно защищенной Геленджикской бухте выбрасывало на берег сейнеры и катера. На побережье, как и в прошлом году, взрывались сорванные с якорей мины.

А настроение, природе вопреки, все чаще бывало каким-то весенним. После того как советские войска железным кольцом охватили у Волги армию Паулюса, не могло быть сомнений в том, что общий перелом в ходе войны - праздник на нашей улице, как выразился, выступая в Октябрьскую годовщину, Сталин, - теперь-то уж наступает.

На Кавказе гитлеровцев пока только заставили перейти к обороне. Они еще цеплялись за перевалы Главного Кавказского хребта, продолжали нависать над Туапсе. Но по всему чувствовалось - это уже ненадолго.

Многозначительно прозвучало отпечатанное специальной листовкой обращение Военного совета флота:

Товарищи черноморцы! Наступление Красной Армии в районе Сталинграда успешно развивается... Наступают дни, когда языком Волги и Дона заговорят с немцами на всем советско-германском фронте - на далеком Севере, под Ленинградом, Ржевом, Воронежем, Новороссийском, Туапсе... Оправдаем прославленный в народе образ моряка-черноморца, защитника Севастополя, бойца железной стойкости и изумительной дерзости, человека в бескозырке и тельняшке, ставшего символом бесстрашия, находчивости, умения ломать все препятствия и вырывать победу у врага!

Малая Земля

Отряд майора Куникова

Новороссийская база получила приказ подготовить канонерские лодки, тральщики и другие корабли к перевозке в Геленджик трех стрелковых бригад, танкового батальона, большого количества боеприпасов. А раз армия накапливает силы для наступления на приморском участке фронта, значит, запахло и десантом. Теперь о нем думалось как о вероятной завтрашней боевой задаче.

О десанте повел речь, когда мы остались вдвоем, и прибывший к нам в базу вице-адмирал Ф. С. Октябрьский. Заговорил он об этом словно бы между прочим, как обычно делал, когда еще не мог в полной мере ввести в курс какого-нибудь замысла, но считал необходимым предупредить, к чему следует готовиться. Наверное, такие предварительные разговоры с командирами о предстоящих боевых делах - скорее товарищеские, чем официальные, дававшие собеседнику возможность высказать обо всем свое мнение, - нужны были и самому Филиппу Сергеевичу, чтобы в чем-то себя проверить.

Командующий, естественно, не посвящал меня в уже существовавший и уточнявшийся тогда план большого наступления на Краснодар и Тамань, который подразделялся на взаимосвязанные части Горы и Море. Но он дал понять, что освобождение Новороссийска - дело ближайшего времени. И сообщил, что высадить десант, если это понадобится, намечено в районе Южной Озерейки.

– Одновременно продемонстрируем высадку под Анапой, у Благовещенской, у мыса Железный Рог, - говорил Филипп Сергеевич.
– Пошумим там, постреляем с моря, может быть, и фактически кое-что высадим, а потом заберем обратно. Словом, постараемся запутать противника - пусть думает, что высаживаемся на широком фронте. Что-то из этого, естественно, войдет в задачу новороссийцев...

Вот оно, начинается!
– радостно подумал я и, чувствуя, что пришла пора выкладывать то, чем еще ни с кем не делился, сказал:

– Поручите нам, товарищ командующий, высадить демонстративный или вспомогательный десант на западном берегу Цемесской бухты! Допустим, в районе Станички...

– Говоришь, в Станичке?
– переспросил Октябрьский и задумался.

Я объяснил, почему предлагаю это место. Раз операция в целом будет иметь целью или одной из целей освобождение Новороссийска, высадка даже небольшого отряда в пригородном поселке, почти что в городе, сулит существенные выгоды. Причем десант смогут надежно поддерживать через бухту береговые батареи. Ну а противник вряд ли нас там ждет.

В этих доводах, конечно, не было чего-либо нового для командующего, однако он выслушал их внимательно,

– Наши разведчики только что побывали на Суджукской косе, - добавил я. На берегу бухты у немцев есть и орудия, и пулеметные точки, но когда понадобится, мы постараемся их подавить.

Своего отношения к моему предложению командующий в тот раз определенно не высказал. Но для себя я решил: высадку в Станичке надо готовить!

А некоторое время спустя из штаба флота поступили указания по предстоящей операции. Ими предусматривалась высадка демонстративного десанта на Суджукскую косу и у Станички. Для этого мне поручалось сформировать штурмовой отряд в составе 250 человек.

Когда пришли эти указания, ядро такого отряда у нас уже имелось. Был и командир.

Собственно, с подбора командира мы и начали - это следовало решить прежде всего.

Кандидаты нашлись и в штабе базы, и в полуэкипаже, и на боевых участках противодесантной обороны. Обыкновенный батальон морской пехоты я вверил бы любому из них без колебаний. Но дело шло об отряде особого назначения (так мы стали его называть), где повышенные требования предъявлялись к каждому бойцу. А тем более к тому, кто поведет отряд в бой.

Кажется, кое-кто был в недоумении - вызывает командир базы вроде по текущим служебным делам, а потом задает вопросы, вовсе к этому не относящиеся: что стал бы делать в такой-то обстановке, как решал бы такую-то тактическую задачу? Да еще просит хорошенько подумать и назначает время доложить подробнее...

Участвовал в странных беседах и Иван Григорьевич Бороденко. С недавних пор он был уже не полковым комиссаром, а капитаном 1 ранга и не военкомом базы, а моим заместителем по политической части и начальником политотдела. Мне же в декабре 1942 года было присвоено звание контр-адмирала. Но от всего этого в наших отношениях мало что изменилось. И конечно, я по-прежнему испытывал потребность советоваться с Иваном Григорьевичем обо всем существенном. Особенно - о расстановке людей.

Что касается выбора командира для штурмового отряда, то в это кроме Бороденко пока был посвящен только капитан 2 ранга Аркадий Владимирович Свердлов - новый начальник штаба базы (он возглавлял штаб Азовской флотилии и после ее расформирования был назначен к нам, а Матвеева еще раньше перевели на другую должность).

Вызывали мы и командира 3-го боевого участка ПДО майора Ц. Л. Куникова. Когда он ушел, получив приказание явиться завтра снова, Бороденко решительно заявил:

– Как хочешь, Георгий Никитич, а по-моему, этот человечина - самый подходящий!

Спорить я не собирался, ибо к тому же выводу приходил сам.

Интересовали нас главным образом боевая опытность командира будущего отряда и его личные качества, выявившиеся на войне. Мы не очень вдавались в биографические детали, и многое о Цезаре Львовиче Куникове я постепенно узнал уже потом. Но, конечно, мне было известно, что командир он не кадровый, по образованию - инженер, не окончивший никакого военного училища. (Мои военные университеты - боевые действия, - говорил он сам. ) Однако при общении с ним это как-то забывалось: майор производил впечатление именно кадрового военного. Подтянутый, словно влитый в ладно сидящую на нем форму, он соблюдал правила субординации естественно и привычно, отнюдь ими не скованный, на вопросы отвечал спокойно и немногословно, очень ясно выражая каждую мысль. В нем чувствовались ум, воля, житейский опыт.

Куникову было тридцать четыре года. Война застала его ответственным редактором московской газеты Машиностроение. А раньше - большая комсомольская работа, одновременная учеба в Машиностроительном институте и Промакадемии, столичный завод шлифовальных станков, где он за короткий срок прошел путь от сменного мастера до главного технолога, после чего был начальником технического отдела Наркомтяжпрома и директором Центрального научно-исследовательского института тяжелого машиностроения... Подобные биографии характерны для трудных и кипучих тридцатых годов, когда стремительно росли - этого требовала сама жизнь - активные, энергичные люди с организаторской жилкой, беззаветно отдававшиеся делу. Такие люди, как бы далеки они ни были от армии в мирное время, как правило, очень быстро находили себя и на войне.