Чтение онлайн

Из землянки вышли Алейников, Баландин, Метальников и еще несколько человек, тоже все вооруженные автоматами. Разговор и смех в колоннах сразу стихли, над поляной установилась тишина. В безмолвии раздались негромкие команды, и через минуту три группы покинули лагерь, двинулись в лесной сумрак, каждая своим путем, а четвертая задержалась, потому что Алейников, собиравшийся уже подать команду, вдруг увидел Ольку, стоявшую на левом фланге в первом ряду, возле Ивана. На плече у нее, как и у других, висел автомат.

– Королева! Я приказал тебе остаться здесь.

– Еще чего! И не подумаю, - ответила она, глядя в сторону.

– Оля, ты свое дело выполнила, привела нас...
– каким-то странно беспомощным, умоляющим голосом произнес Алейников.

– Я свое дело, Яков Николаевич, никогда до конца не выполню, - ответила она, не поворачивая головы.

Иван понимал, о чем она говорит. Понимали это, кажется, и все остальные, потому что Алейников топтался на земле, а из строя кто-то глухо сказал:

– Да пущай идет Олька...

Алейников, будто этого и ждал только, вздохнул.

– Ну хорошо.
– Он глядел вниз, себе под ноги. Затем резко вскинул голову, отрывисто и жестко скомандовал: - Слева по одному... интервал два шага... За мной - ша-агом марш!

Повернулся и пошел. Цепочка партизан бесшумно потекла за ним, нырнула под навес еловых ветвей. На опустевшей, сразу ставшей просторной поляне, по краям которой было устроено несколько длинных землянок, недвижимо и молча стояли, провожая уходящих, две пожилые женщины-поварихи да трое мужиков, оставленных для присмотра за лошадьми и вообще на всякий случай.

Разведав ночью и утром местность, Алейников вел партизан уверенно, будто знал все эти лесные чащобы с детства, и за два с лишним часа ни разу не оглянулся. И шагавшая следом за ним Олька ни разу не взглянула назад, на Ивана. Прошлой ночью она все оглядывалась, а теперь шла, нагнув голову, будто боясь споткнуться.

Цепочка партизан пересекала опушки и поляны, обходила мочажины и болотца, скрывалась в редковатом ельнике и вновь бесшумно двигалась по открытому пространству. Алейников, смотря по местности, шел то быстрее, то медленнее, в такт шагам покачивались во мраке его острые, худые плечи, обтянутые заношенной, выстиранной сегодня гимнастеркой. Выстирала ее Олька. Она, никого не спрашивая, зашла в землянку, где он спал, взяла со стула гимнастерку и брюки, направилась к ручью. Там, погрузившись в невеселые и неясные какие-то думы о Федоре, сидел Иван. Думать о нем он уже устал и не хотел, но мысли, тупые и тяжелые, помимо воли ворочались в голове. Не мысли даже, а просто вопросы, которые он задавал себе уже тысячу раз и на которые не было ответа: "Ах, Федор, Федька, как же так?.. Зачем же так? Что же теперь будет с Анной?"

Олька с гимнастеркой и брюками в одной руке, с куском черного мыла в другой подошла, поздоровалась, положила мыло на траву, отстегнула от гимнастерки погоны, затем выложила на землю из карманов содержимое - смятую пачку папирос, расческу, носовой платок, коробку спичек, скинула сапоги, засучила штанины и шагнула в ручей.

Она стирала, стоя в ручье боком к Ивану, засученные штанины делали ее похожей на мальчишку.

Выстирав и гимнастерку, и брюки, и носовой платок, развесив все это под жарким солнцем на ветках кустарника, взяла расческу Алейникова, зачем-то оглядела ее со всех сторон и положила обратно на траву.

– Дядя Вань...
– проговорила она задумчиво, - ты давно Якова Николаевича знаешь?

– Давно, - усмехнулся тот.

– Он хороший человек?

Иван медленно, боясь чего-то, повернул голову к девушке, взглянул на нее. Она сидела, поджав под себя ноги, правой рукой опиралась о землю, а левой чертила пальцем по траве, сосредоточенно думала о чем-то...

– Зачем тебе?
– спросил он негромко.

Она долго не разжимала губ. И Иван молчал.

– Он... он предложил мне стать его дочерью.

– Дочерью?!
– невольно вырвалось у Ивана.

– Да, а что?
– Девушка, взглянув на него, шевельнула бровями.
– "По всем правилам, говорит, оформлю".

– Ты ж... ты ж не маленькая. Маленьких удочеряют. Усыновляют. А ты...

В глазах у Ольки полыхнул не то гнев, не то протест, лицо сделалось злым и холодным.

– А что я? Ну что я?!
– проговорила она с непонятной враждебностью.
– Я тебя спросила, а ты ответь, если можешь.

Иван почувствовал, как больно сосет, сдавливает ему сердце. Как ответить на ее вопрос, простой, бесхитростный в общем-то вопрос для нее? И такой неожиданный для него...

– Я... не знаю. Не могу пока ответить.

– Почему?
– спросила она тогда в упор.
– Вы ж земляки. Яков Николаевич еще там сказал мне. В штабе, перед выходом.

Почему... Чтобы объяснить это "почему", надо ей рассказать обо всей его горькой жизни, в которой Алейников сыграл свою роль. А что она поймет в его судьбе и в роли Якова Николаевича Алейникова в ней? Да, может, и не надо, чтоб понимала, не нужно, чтобы задумалась об этом. Своя-то судьба у нее вон какая опаленная, обугленная до черноты, зачем еще в ее мозг и сердце добавлять мучительные раздумья об этой безжалостной и жестокой жизни на земле, а значит - новые страдания?

Она как-то по-своему расценила его молчание и отчужденно произнесла:

– Что бы ты ни думал о нем, это твое дело. А я-то знаю - он добрый и хороший. Он только очень одинок и потому кажется злым и нелюдимым. Он мне рассказывал, что сын у него утонул, а жена ушла... оставила его.

– Это, конечно, бывает, - промолвил Иван.

– У тебя-то все хорошо в жизни. Тебя жена не бросала!
– еще злее полоснула она его зрачками.

– Не бросала. И у меня - все хорошо в жизни, - горько усмехнулся он.

Но она не поняла и не могла понять этой горечи. Она стремительно вскочила на колени.

– Зачем ты меня злишь?! Зачем ты меня злишь?

Она прокричала это дважды, дважды сжала и разжала кулачки, и ему почудилось, что она кинется на него, как дикая рысь. Он шевельнулся и невольно встал, будто и в самом деле надо было защищаться.

– Я вовсе не со зла...
– проговорил он.
– Успокойся.

Девушка будто сразу поверила его словам, вняла его просьбе. Она опустилась на землю и вздохнула.

– Я была бы ему хорошей дочерью, дядь Ваня, - произнесла она прежним голосом, глядя куда-то за ручей, в заросли тальника и пахучей смородины.
– Да в самом деле ведь не маленькая. И скоро... скоро у самой дочь будет. Или сын...

Иван как-то и не сразу понял, о чем она говорит. А когда смысл сказанного прояснился в сознании, он шагнул к ней, остановился возле и стал глядеть на нее сверху вниз.

Олька еще посидела недвижно, затем, будто повинуясь его безмолвному требованию, подняла кверху лицо. Так, глядя на него, она встала и не мигая все продолжала глядеть презрительно и гордо.