Одна луна взойдет, другая станет тенью.Неразличимы дни, и жизнь моя проста.О драгоценный лик, тебя венчает пенье:синицы синей трель и черного дрозда.Дрозд черно-бархатист, напев его разумен,а флейты голос чист во тьме и невредим.Лесная дева, знай, среди замшелых гуменсбегается зверье к источникам твоим.Коричневы их лбы с растущими рогами…А у ночей твоихпавлинья красота цветет в редчайшей гамме,и шепот или крик колеблет их.Рептилий изумруд. И россыпь насекомыхвкруг лезвия ножа уклейки золотой.Упадок летних сил в зеркальных водоемах,и тишина приходит на постой.Владения мои! В путь отправляюсь дальний;я волхвовать могу, могу колдуньей быть.Да будет сад цвести и зреть орех миндальныйи алое вино, коль захочу я пить.Прозрачная земля, от жажды умираю!Ты зреешь… Силы дай, чтоб я смогла понять,как ручку повернуть у врат тяжелых раяи снова в том саду под деревом стоять…
МАША КАЛЕКО (1907–1975)
ИНТЕРВЬЮ С САМОЙ СОБОЙ
Я в городе невзрачном родилась,где церковка, два-три ученых санаи крупная больница (как ни странно —«психушка»), что за годы разрослась.Я в детстве часто говорила «нет».В том радости для близких было мало.Я и сама бы, право, не желалатакую дочь произвести на свет.В одну из многих войн училась в школе.Я рассуждала так в двенадцать лет:«Не будет войн, наступит мир без бед», —о совершенном думая глаголе.Учителя признали мой талант,засим образование мне дали.Мы слова «сокращение» не знали,когда нам выдавали аттестат.Учителя нам ставили отметки,заботились об уровне юнцов,стараясь в жизнь нас выпустить из клетки…опала я в бюро, в конце концов.Я день-деньской на службе пропадала,работала почти что задарма.А вечерами что-то сочиняла(отец решил, что я сошла с ума).Карандашом по карте я веласвои маршруты мнимых путешествий.А в тихий день без всяких происшествийбольшого счастья, так сказать, ждала…
КОЛОНИАЛЬНАЯ ЛАВКА
У мелких городов одно лицо.Все мазаны они единым мирром.Окно. Мужчина. Завтрак: хлеб, яйцо.И мухи, что кокетничают с сыром.Подмигивает сахар и корица.Соленья возбуждают аппетит.И «Монпасье» на солнышке лоснитсяи с детской ненасытностью роднит.А за прилавком сдобная матрона —с пакетиками в ручках — тут как тути между тем вещает скорбным тоном:«А цены на муку опять растут…»
МАЛЕНЬКАЯ ПЕСНЬ ЛЮБВИ
Поскольку грусть в глазах твоих живаи лоб высокий думы омрачают,позволь тебя утешить, — так слованаходит тот, кто колыбель качает.Я призову и Солнце, и Ветрадарить тебе хорошую погоду;прекрасных снов да снизойдет поравзамен тенет ночного небосвода.А если ты споешь мне новый стих,я всем стихиям благодарна будуза то, что грусть жива в глазах твоихи лоб тяжел от мыслей, равных чуду.
РЕЛЬСЫ НОСТАЛЬГИИ
Сегодня видела я поезд уходящий.Он шел как раз в Швейцарию. Инойсчитает, «Студебеккер» лучше…Но мне милее с давних пор могучийдымящийся состав — кумир экрана;когда-нибудь приедет он за мнойи увезет в неведомые страны.Я не могу ни на одном перронеспокойно возле поезда бродитьи, словно деловитый посторонний,вокзалы стороною обходить.Как это нелегко (поймут не сразу) —в такие дни в автобусе, в час пик,спокойным тоном выговорить фразу:«Один билет до Штеглица…» Тупик.Я видела сегодня: поезд скорыйушел в Париж. Я остаюсь опятьна должном расстоянии стоять,что мне без слов понятно в эту пору.Никто не будет ждать в той стороне.На привокзальной площади нет эха.И места, где тоскуют обо мне,нет в планах поездов и списках Рейха.
«ЕРЕМЕЙ»
Они бросали в него каменья.Улыбка с лица не сошла, —он хотел собой оставаться,не собственной тенью.Никто его душу не разглядел.И не было слышно ни жалоб, ни пенья,когда в пустыню ушел Еремей.Они бросали в него каменья.Он дом построил из тех камней.
***
Сказав «Тоска по Родине», я мыслюиллюзией: нет Родины в том смысле,в каком ее я знаю, — в этом знаньевсё то, что подавляет нас в изгнанье.Чужие мы в родных местах тех лет.«Тоска» осталась. «Родины» лишь нет.
***
Я не ревнива по своей природе.И в мыслях нет чего-то в этом роде.Ах, в прошлый раз…В тот раз, конечно… Впредьблагоразумной стану,поглядетьтебе на это будет интересно.Допустим, что тебе со мною тесно.Гуляй себе, я слова не скажу.(Но: встретишься с Мими или Жужу,за столиком в кафе с ней сядешь рядом…И если я ее отмечу взглядом,за светской болтовней и новостямитой даме — лаком крытыми когтями —сама вцеплюсь в бесстыжие глаза!)
МОНОЛОГ КНИЖНОГО ЧЕРВЯ
Моль вещи жрет в один присест,а клоп берет натурой,и каждый червь жив тем, что ест.Я — сыт литературой.Будь проза это или стих,сюжет любой смакую,хоть детектив, хоть миф:от них я, как гурман, ликую.Я так начитан, как никто,я не дурак, признаюсь.Что книга значит — знаем то!Я книгами питаюсь.Сил и смекалки даст сполната пища господину.Что прочий тянет из зерна,то я из Гёте выну.Литературой я прожжен,библиотекой вскормлен.Но вкуса ворох книг лишени плохо приготовлен.От чтенья есть и толк и прок,хитрец нас убеждает.Но есть в обжорстве свой порок:он время убивает.Не потерять бы головы,над книгами коснея…Ведь поглощенье книг, увы,не делает умнее.
БЫСТРОЕ ФОТО: МАРСЕЛЬ
«В порту «Джульетта» нам ли горевать!На катере выходим завтра в море,Айме, моя последняя невеста, —когда-то так же звали мою мать;и Марио, наш сын. Была сиеста…»Тот голос, скрипучий, как обод стальной,других берегов достигал.В Марселе, в типичной портовой пивнойгитара бренчала, певица кричала,и слух наш изрядно страдал.Девица прошла через зал,молодая и незанятая,запретные карты купила (чтоб после их перепродать).Заказа она, в общем, тоже не прочь подождать.Матросы с усмешкою: «Так вот оно и бывает!»То был очень жаркий, по-южному солнечный деньвблизи Notre Dame de la Garde. Полдневная теньушла под столы, что к обеду гарсоны накрыли.Двенадцать ударов часы аккуратно пробили.Имели бы денег сполна иностранцы — с порогаакулий плавник заказать или, лучше всего, осьминога.Но мистер лишь дюжину мидий велел принести.О мидиях мистера справочник оповестил.И с чувством фальшивым гитара стрекочет устало.Певица в ускоренном ритме всё громче кричит;а всё потому, что в тарелку монета упалаи в этой тарелке оббитой призывно бренчит.Но там, за столом, где обычно шумит и теснитсягурьба моряков и крутых иностранных солдат,где мясо без меры с тарелок руками едят,там всё по-другому, чем пела старуха-певица.Чуть что — за ножи, что лежат ближе к телу.Гремит полицейский свисток то и дело!Снаружи волной Средиземное Море играло,вблизи кораблей еще ярче синело оно.И солнце вокруг как положено солнцу сияло.— И всё это также в расценочный лист включено.
ОСЕННЯЯ МЕЛАНХОЛИЯ
Сад не увянет. У меня нет сада.Нет дома, где бы ветер плакал от досады.Не причиняет боль мне туч свинцовых клетка,Поскольку небо вижу я и так довольно редко.Я к звездам не стремлюсь уже, как прежде.Мне газовый фонарь укажет путь к надежде.Не огорчит беда, не впечатлит отрада.Мне осень не страшна,Ведь у меня нет сада…
ПОД ХМЕЛЬКОМ
От коньяка мне стало хорошо.Уже танцуют стены и предметы!Их надо поблагодарить за этои заключить, что хмель мой не прошел.Ну вот, опять я лишь навеселе.Ни разу в жизни не пришлось надраться.Иной бы разум кануть рад старатьсяна дно стакана… Мой всегда в седле.С роскошным фраком пью на брудершафт.Движенья верны, каждый жест отточен.Рассудок мой при этом, между прочим,пасет меня, исследуя ландшафт.И вспомнив день похожий, год назад,хочу тихонько к двери прислониться.Лишь хмель со мной… И впору удивиться:так для кого же новый мой наряд?Тебя опять, конечно, рядом нет,когда мне плохо. В основном — ночами.Под бой часов похмелье гасит свет…— И завтра снова буду я в печали.