Чтение онлайн

Все остатние часы пятого дня месяца червеня, всю ночь и весь следующий день шли к святому месту захоронения благоверного князя люди с поклоном и радостью, и было то время для них свято – праздник. И многие видели самого князя. Сидел он в утайку меж Борисоглебским и Спасским храмами, с приязнью смотрел на людей и думал думу…

2.

Путь из Киева в Константинополь игумен Константин совершил благополучно. Цареградские купцы возвращались домой с богатыми русскими товарами и тугой мошною. С великой мошною ехал на родину и Константин, купив место на одной из насад. На киевских пристанях собрался большой караван с надёжной охраной и путезнатцами. Гордый поп отказался от княжеской посольской чади. В путь отправился с верным ему печерским иеромонахом Пантелеймоном, тоже греком, пришедшим на Русь два десятилетия назад. Тот не токмо свободно говорил по-русски, но и писал скоро и чисто. Был силён и могуч телом, к тому же хитёр и коварен в мирских общениях, но верен в службе и дружбе, во всём признавая первенство Константина. Такой не выдаст и не продаст и при любой худой оказии встанет на защиту. Надёжен был спутник, и всё-таки тревожно было на душе во весь долгий путь. Но Бог миловал, не случилось встретиться ни с разбойными шайками лихих людей, ни с ханскими ватагами половцев, торков и чёрных клобуков, живущих от грабежа к грабежу, от набега к набегу. Не случилось и губительного ненастья на Днепре, ни страшных бурь на море. В полном здравии явились пред Царёвым градом монахи – целёхонькие телом, с казной, не токмо пожалованной киевским князем перед отъездом на «пошлину патриарху», но и приобретённой за долгое житие на Руси. И тот и другой не чурались мирских богатств и знали, как их обретать.

Босфор встретил путников во всей умиротворённой красе. Море стелило чистый простор, чуть озолоченный первыми лучами солнца. Попутный ветер в полные щёки надувал паруса, и лёгкие корабельные насады стремительно мчались по морю. Великая тишь проливалась с безбрежных глубин небес, умиротворённый плеск воды под килем делал её вполне осязаемой. Люди на корабле до единого крепко и сладостно спали, и только кормчий, сжимая в напряжённых руках рулевую потесь, вёл судно по знаемому им курсу; да ещё впереди на высоком носу насады, подле изваяния сирина, устремлённого к небесам, недвижимо стоял молодой паробец в русской одежде, в красной, отороченной беличьим мехом мирской скуфейке. Константин неслышным шагом подошёл и встал на колени одесную юноши. Лицо игумена оказалось как раз с бортовым краем за хвостовым оперением сирина. Воздух, рассекаемый крыльями птицы, упруг и необыкновенно сладок, так ему казалось. А думы его были далеки, неопределённы и все в прошлом…

…Каждую субботу на заутрене в Киевской лавре читают акафист Божьей Матери на греческом языке, а за ним долгую-долгую молитву о спасении Царственного града от варваров. В пору, когда пришёл на Русь Константин, в лавре было большинство русских насельников, многие из которых греческого языка не знали, да и те, кто ведал, не проникали в глубинный смысл молитвы. Молились истово, со слезами на глазах, заполняя до краёв души торжественным слогом чужой речи. Для русского человека в храмовой службе главное не понять произносимое Слово, но внять его всем существом своим, всею наивностью сердца. В сугубой молитве наедине с Богом принимает русич каждое молитвенное слово сердцем и бережёт в душе своей, не изрекая.

В той долгой субботней молитве необыкновенно много жестоких слов, и все они обращены на искоренение рода нечестивых, подлых варваров, мерзкого их князя, содружника беса… С первой субботней заутрени, на которой присутствовал Константин, не переставало удивлять душевное участие русских в этой молитве. В ней, сочинённой византийским проповедником, жестоко, унизительно, с великим пренебрежением говорится о их предках. В ней запечатлён бывший в стародавние времена поход киевского князя Игоря.

На его голову и на всех воинов русских (предков молящихся) обрушен неистовый гнев правоверного ромея в долгом потоке жестоких и уничижительных слов. Два века прошло с тех событий, многое изменилось в греческом и русском мире, но всё так же звучит в христианских храмах Руси карающая сила молитвы, открыто презирающая и унижающая русских! А их потомки смиренно принимают днесь беспощадную силу проклинающих слов… Что это? Врождённая покорность раба, так необходимая нынче в миссии византийской церкви в стране незнаемой? Или это нечто другое, некая тайна, не постижимая цареградским монахом?.. Не под силу понять это Константину…

Ровно двадцать лет назад тогдашний константинопольский патриарх Иоанн IX Агапит поставил митрополитом на Русь одного из своих приближённых – диакона Михаила. С ним отправились в страну загадочную двенадцать посвящённых в сан недавних выпускников главной цареградской богословской школы. Среди них – Константин.

Владыка Михаил, наставник строгий, подчас и суровый слишком, не позволявший в отношениях и малого панибратства, всегда готовый к серьёзным беседам и увещеванию, дозволял себе единственную шутку, называя сопутников двенадцатью апостолами. Имея до посвящения в митрополиты скромный сан дьякона, Михаил служил патриаршим сакелларием в церкви Святой Софии Царьграда. Однако рукоположение в митрополиты Руси его не только не расстроило, но было принято как проявление наивысшего доверия к нему императора и патриарха.

Со смерти последнего митрополита на Руси – грека Никиты прошло шесть лет, и всё это время церковью руководил русич – игумен Григорий. Великий киевский князь Мстислав, побывав в Константинополе, не переставал посылать грамоты императору и патриарху с просьбами рукоположить Григория митрополитом. Лично пообещав сделать это, ни тот ни другой не спешили выполнить обещанное. Императора мало интересовали дела церковные, был он занят постоянными войнами, проводя время в походах. А патриарх Иоанн Агапит, затворник и молитвенник, панически боялся василевса, стараясь ничем тому не докучать и как можно реже попадаться на глаза. А посему Русь жила без патриаршего митрополита. В Царьград приходили тревожные вести: русские, свободно исповедуя вроде бы византийскую веру, вносят в неё вольности, не принимают во внимание некоторые догматы и, мало того, добившись прославления своих святых, ещё и создают свои молитвы, каноны и акафисты. И что самое недопустимое – в веру византийскую вплетают своё древнее исповедание, именуя его Русским Православием. Это ли не ересь?!

Немало своих ересей и еретиков цвело тогда махровым цветом в Царьграде и по всей империи, а тут вдруг возникла, куда более опасная, русская ересь. Надо ли её предать решительно анафеме и во всеуслышание сказать, кто в Божьем доме хозяин?! Слава богу, от такого губительного решения предостерегли императора русские князья, высланные с их родной Полоцкой земли великим киевским князем Мстиславом. Вот тогда и был позван в императорский дворец патриарх со своим сакелларием Михаилом, тут же получившим сан митрополита Руси.

С миссией пресечь русскую ересь отправлял Царьград митрополита Михаила с «двенадцатью апостолами». Давно это было, ровно двадцать лет назад, а кажется, только вчера…

…Спешит насада. Солнце восстаёт. Море безмятежно, недвижимо, словно распахнутый свиток божественного повествования о Царьграде. И сам град возникает из небесных и морских глубин, ещё призрачный, но такой близкий и любимый сердцем. И самая сокровенная и долгая молитва о нём: «…Хвала и слава тебе, Пречистая Дева, избавившая царствующий град от нашествия нечестивых и мерзких язычников. Ты, Благодатная, потопила их в волнах моря со всеми их кораблями, с их мерзким предводителем, сыном гибели и другом беса…» – течёт, не иссякает молитва, текут по щекам Константина счастливые слёзы.

Уже перекликаются за спиной корабельщики, звучит, переплетаясь в единую молву русская и греческая речь, осеняет себя знамением юноша, а впереди восстаёт розовый город, устремлённый в небесные выси, и сам – небесная высь с золотым куполом Софии – Премудрости Божией…

Велик, неохватен взором, неизъясним словом Царьград. Со всех сторон земли сходятся к нему дороги. Все языки мира, все хитрецы всех ремёсел, наук и торговли ведут тут большие дела, паломники со всего света спешат к Премудрости Божией, в святые бесчисленные храмы, под крыло Христовой веры, дабы насладиться молитвой и укрепиться душой, послушать Слово Патриарха Вселенского, поклониться ему в ножки, обойти все монастыри, все храмы, все часовенки Господни, приложиться к иконам и к благословляющей руке каждого исповедника. Поистине великий труд!..

И вот уже за корабельным бортом снуют лодки, лезут на палубу лодочники, готовые доставить на берег любой груз, без умолку кричат, ссорятся, торгуются. Пантелеймон выбрал приглянувшегося, помог Константину спуститься в лодку с перемётной сумой под рясой, передал лодочнику поклажу, проверил, не осталось ли чего в насаде, и только потом, водрузив за плечи особо хранимый кошель, ловко запрыгнул в судёнышко и сел рядом с хозяином на вёсла: с Богом!…

…Константинополь тонул в кровавой духоте заката. Стены домов, дворцов и храмов, купола церквей и лица прохожих омыло багряным цветом. И даже в тень старой крепостной стены, где Константин за недорого снял для себя уютный дом с садом, просочилась эта липкая, как бы даже на ощупь алая, духота. Ни дуновения, ни ветерка, ни бодрящей свежести близкого моря. И само море – как раскалённое зево громадной печи.