Чтение онлайн

Относительно благополучно складывались и отношения с Крымом. Поражение при Молодях надолго отбило желание у крымских татар совершать походы на Московские земли. Теперь они предпочитали более короткие набеги на южные украинские области, входившие тогда в состав Польши, либо нанимались на службу к московскому царю. Правда, не последнюю роль здесь играли и «поминки», регулярно посылаемые Москвой крымскому хану. «Сюда не ходи, ходи туда». События же 1591 года, когда новый крымский хан Казы-Гирей подступил к Москве чуть ли не со 150-тысячным войском, были больше похожи на маневры или на фарс, обставленный мистическими атрибутами, если, конечно, не признать, что действительно произошло чудо, благодаря иконе Божьей Матери, бывшей с Дмитрием Донским на Куликовом поле. Не вступая в сражение, Казы-Гирей в ночь на 5 июля внезапно снялся и, теряя людей в арьергардных стычках, поспешно удалился в Крым.

Постепенно утряслись и русско-польские отношения. Высокомерие и воинственность Батория остужались польской же шляхтой, не желавшей ни воевать, ни денег на войну давать. Перемирие было продлено на два года, а после смерти короля (декабрь 1586 г.) ситуация десяти-четырнадцатилетней давности повторилась. Московский царь вновь рассматривался как реальный претендент на польский трон, и даже на более выгодных условиях. Уже никто не требовал ни Новгорода, ни Смоленска, нужны были только деньги для подкупа шляхты и демонстрации серьезности московских намерений. Но денег у послов не оказалось. В результате трон занял Сигизмунд, сын шведского короля Иоанна III и Екатерины Ягеллонки, дочери польского короля Сигизмунда I. В январе 1591 года договор о перемирии между Польшей и Москвой был продлен еще на двенадцать лет.

Но как ни хотелось мира, а войны избежать не удалось. Срок перемирия со шведами истекал, а условия мирного договора, выдвигаемые послами, не устраивали ни ту, ни другую сторону. В результате накопившая силы Москва объявила Швеции войну, продолжавшуюся более двух лет, хотя проявления ее были довольно умеренны. Русские возвратили себе Иван-город, Ям-город и Копорье, но Нарвы взять так и не удалось. На том и порешили, заключив в мае 1595 года «вечный мир», по которому Москва дополнительно присоединила к своим владениям Корелу и города Колы. Причем и шведы, и русские праздновали это событие как победу.

Замыкая круг, нельзя не сказать об Архангельске, строительство которого началось в 1584 году. К тому времени город был основным морским портом в торговых сношения с европейскими странами, и в первую очередь с Англией.

Не следует забывать и того обстоятельства, что Борис Годунов был одним из первых западников на русском троне. Приняв в наследство от Ивана Грозного дружеские отношения с представителями туманного Альбиона, он их развивал и углублял, отклоняя при этом стремление английских купцов к монополии и сдерживая их продвижение в Поволжье и на Каспий. Однако не только купцы приходили в Московию. Среди иностранцев, кстати не только англичан, были и архитекторы, и лекари, и инженеры, и воины. Поступая на московскую службу, немцы, шведы, ливонцы и те же англичане получали льготы от податей и повинностей, которые превосходили льготы, предоставляемые местным дворянам и детям боярским. Многие иностранцы удостаивались даже права беспошлинной торговли, а те из них, кто нанимался на военную службу, получали поместье и щедрое жалованье. Современники отмечали, что в телохранителях у Бориса Годунова служили только иностранцы, преимущественно немцы из Ливонии. Их услуги оценивались так высоко, что даже их слуги при поступлении на службу получали «по 15 рублей в подарок, столько же в жалованье, разные ткани, небольшую связку соболей и по 300 четвертей земли с 20 крестьянами». Ну чем не дворяне-помещики!

В Москве разрасталась Немецкая слобода, где царь Борис по просьбе своих врачей-иностранцев позволил им построить даже протестантскую церковь, первую инославную церковь в русской столице. Будучи сам неграмотным, Годунов тем не менее планировал открыть в Москве учебное заведение с иностранными профессорами, но, встретив сопротивление со стороны духовенства, ограничился тем, что послал за границу два десятка молодых людей, из которых в Россию, кстати, так никто и не вернулся.

Ко времени царствования Федора Иоанновича Русская православная церковь, отказавшаяся подчиняться Флорентийскому объединительному собору, вот уже более ста пятидесяти лет самостоятельно решала все свои внутрицерковные вопросы, в том числе и избрание митрополита. После захвата Константинополя турками (1453 г.) ее автокефальность получила новое и во многом бесспорное обоснование. При Иване III Москва провозгласила себя уже Третьим Римом, дав понять православному миру, что именно она, свободная и независимая от иностранного владычества, является восприемницей истинной веры. Тем не менее это возвышенное самоощущение не испортило связи Русской церкви с другими православными церквами. Их взаимоотношения просто получили другое содержание. Теперь уже не они помогали Москве, а Москва оказывала помощь и поддержку патриархам древних церквей, находившимся в условиях недружественного мусульманского окружения и терпящим нужду. В этих условиях на Руси зрело убеждение, что с учетом нового статуса великого князя московского, увенчанного царской короной, было бы логично, если бы и митрополит Московский получил сан патриарха. Решение же этого вопроса целиком зависело от волеизъявления Вселенского Патриарха Константинопольского и согласия трех других православных патриархов — Александрийского, Иерусалимского и Антиохийского. Первый шаг по учреждению Московской патриархии был сделан в 1586 году во время первого визита одного из восточных патриархов. За защитой от турецкого угнетения и материальным вспомоществованием в Москву прибыл патриарх Антиохийский Иоаким. Соответствующая помощь была оказана, но во время встречи с Годуновым патриарху было высказано пожелание царя Федора учредить патриаршество и в Москве. Нужно полагать, что «зерна попали на подготовленную почву». Через два года Москву без предупреждения посетил уже Вселенский Патриарх Иеремия II. Все ожидали, что он начнет говорить об учреждении русского патриархата, но этого не произошло. Тогда ему предложили самому остаться в Москве в качестве патриарха. Он согласился, тем самым подтвердив, что СевероВосточная Русь достойна патриаршего окормления. На самом деле это была западня: Москве Иеремия был не нужен. Здесь был свой кандидат на это место. Но куда девать уже согласившегося патриарха? Как понудить его отказаться от сана? Вопрос решился на удивление просто: Иеремии предложили в качестве патриаршей резиденции заштатный к тому времени город Владимир. Он посчитал это унижением и запросился домой. Только вот давать обратный ход процессу учреждения новой патриархии Иеремия уже не мог, ибо это означало бы охлаждение межцерковных отношений и лишало бы восточных патриархов, находившихся в зависимости от мусульманских правителей стран своего пребывания, весьма существенной материальной помощи царя московского. Поэтому 26 января 1589 года в Покровском соборе Кремля состоялось торжественное возведение в патриаршее достоинство митрополита Иова, ставленника Бориса Годунова. Иеремия же, получив богатые дары, в мае того же года отбыл из Москвы. Весной следующего года созванный им Церковный совет согласился признать патриаршеский статус Русской православной церкви. Это событие повысило не только и не столько статус Церкви, сколько авторитет московских правителей как на международной арене, так и внутри страны.

А теперь о внутреннем положении дел. После беспокойных, если не сказать сумасшедших, лет правления Ивана Грозного наступило относительное спокойствие. Правительство занялось ревизией пашенных земель, гармонизацией налогов, заселением новых земель и новых городов, переписью населения. Выяснилось, что народу в областях Московского царства катастрофически мало. Один английский путешественник того времени вспоминал впоследствии, что на пути из Вологды в Ярославль он обнаружил около пятидесяти полностью обезлюдевших деревень. Естественен вопрос: куда подевались жители, ведь ни татары, ни литовцы до этих мест не доходили? Ответ лежал на поверхности. Поначалу убыль населения происходила от болезней и опричнины, что была не лучше чумы, потом крестьяне, оказавшиеся арендаторами у мелкопоместных дворян из числа военных служилых людей, либо уходили в Юрьев день к другому землевладельцу, либо ударялись в бега от чрезмерной эксплуатации. Некоторые, соблазненные налоговыми льготами и подъемными пособиями, переселялись в степные черноземные районы Поволжья, в Сибирь. В результате многие дворяне лишились средств к существованию, ибо имеющаяся у них земля не приносила дохода — ведь ее некому было обрабатывать. Кто-то из дворян добивался новых поместий, но и населенной земли у царя было в обрез.

Куда же уходили крестьяне в Юрьев день? Оказывается, в крупные боярские вотчины и на церковные земли, где положение земледельцев было сытнее. Однако если царь никак не мог повлиять на разного рода льготы, которые богатые бояре устанавливали для своих крестьян за счет незначительного уменьшения собственных доходов, то льготы на церковных землях зависели от тарханных грамот, выдаваемых царским двором. Следовательно, отмена тарханов могла хоть как-то снизить привлекательность монастырских земель и уменьшить отток крестьян из поместий служилых дворян, что и последовало в июле 1584 года, когда духовный собор временно отказался от ранее предоставленных льгот. Но осенью того же года тарханы начали восстанавливаться.

Нельзя сказать, что в споре мелкопоместного служилого дворянства и церкви царь и его шурин заняли позицию духовенства. Нет, для достижения стабильности в сельском хозяйстве они нашли способ понадежнее, введя «заповедные лета», в течение которых запрещался крестьянский выход. Однако эта временная мера вскоре превратилась в постоянную. В царском указе 1597 года мы читаем: «Которые крестьяне из поместий и отчин выбежали до нынешнего года за пять лет, на тех суд давать и сыскивать накрепко, и по суду этих беглых крестьян с женами, детьми и со всем имением отвозить назад, где они жили…» Из этого следует, что фактическое прикрепление крестьян к земле произошло на рубеже 1592–1593 годов. Подтверждение данному предположению можно найти и в указе царя Василия Шуйского, где он называет правителя Годунова инициатором крепостного права.

В том же, 1597 году последовал и другой указ, закрепляющий холопское состояние слуг, работавших по найму на своих господ. Кроме людей, добровольно взявших на себя «служилую кабалу», то есть подписавших кабальную грамоту, в специально созданном Холопьем приказе стали учитывать и ранее вольных людей, которые «послужили с полгода и больше… потому что господин такого добровольного холопа кормил, одевал и обувал». А коли сбежит такой холоп, то «денег по этим служилым кабалам у них не брать и челобитья их не слушать, а выдавать их господам в службу до смерти».

Привлечение иностранцев на русскую службу и освоение новых земель породило еще одну проблему. Русские, живущие среди татар, черемисов, чувашей, немцев, достаточно легко вступали в смешанные браки, перенимали обычаи окружающего их народа, отпадали от православной веры, принимая ислам, католицизм или протестантизм. С другой стороны, новообращенные христиане из-за смешанного с мусульманами проживания и нерадивости церковнослужителей «к церквам Божьим не приходят, крестов на себе не носят, в домах образов и крестов не держат, попов не призывают и отцов духовных не имеют». Узнав об этом из письма казанского владыки Гермогена, Федор Иоаннович повелел: выкупить у иноверцев русских должников или передать их новокрещеным взамен пленных латышей и литовцев, иноверцам же он впредь запретил принимать русских в услужение и давать им денег взаймы. Куда более строго он велел поступать с нестойкими в вере новообращенными христианами, которых предписывалось свезти в специальные слободы, устроив там церкви с полным причтом. Не желавших переселяться следовало отдавать на поруки, на отступников от веры — налагать эпитимью, а наиболее злостных — сажать в тюрьму. Смотрящим за этими слободами детям боярским надлежало следить, чтобы новообращенные «женились у русских людей и дочерей своих выдавали за русских же», но это уже были благие пожелания. А в завершение царь приказал своим воеводам «мечети посметать и вконец их извести».

Итак, мы совершенно спокойно можем констатировать, что по смерти Ивана Грозного Московское царство молитвами благочестивого царя Федора Иоанновича и административными талантами его шурина Бориса Годунова росло, укреплялось, процветало и благоденствовало. Это сочетание — любимый народом царь и мудрый правитель — как никогда благотворно воздействовало не только на государственное преуспеяние, но и на народную жизнь. Как правитель, как брат царицы, Борис Годунов, ощущая полную поддержку со стороны царя, мог, особо не беспокоясь о своем статусе, заниматься благоустройством государства, строительством новых городов, развитием торговли, расширением международных связей, гармонизацией межклассовых отношений внутри страны. Со своей стороны, богобоязненный Федор Иоаннович, будучи уверенным в своем шурине, мог не беспокоиться о судьбе государства и своей собственной судьбе.