Чтение онлайн

– В руках невозможно держать, ствол перетягивает.

– С руки у нас не стреляют, - сказал Миликей.
– У нас - с деревянных сошек.

Анытпас подошел к Содонову:

– Ночью жеребеночек родился. У Пегухи косматой. Хорошенький!

– Недавно мы этого пастуха премировали костюмом, - сообщил Охлупнев.

– За какие отличия?

– А вот слушай. С его жизни можно интересную книгу списать... Весной ихний табун ночью в долине захватила полая вода. Здесь - река, и тут река. Остались на островке, как на кочке. Ну, о кобылах горя нет: перебредут. А малых жеребят как? Им против воды не устоять.

Поняв, что Миликей рассказывает о нем, Анытпас покраснел и отвернулся, едва скрывая улыбку.

– Так он, ясны горы, всех жеребят через ледяную воду перетаскал. Урону не допустил! Схватит жеребенка в беремя и бредет чуть не по пояс.

Восходов пожал пастуху руку.

– На курорт хотели его послать, пусть бы полечился, - никак не соглашается, - рассказывал Охлупнев по дороге к третьему табуну.
– Недавно он женился и не хочет надолго от жены уезжать...

Всадники ехали к сверкающим ледяным шпилям, у подножия которых паслись табуны лошадей.

3

Макрида Ивановна взяла ребенка за руки и бережно поставила на кровать:

– Дыбы, дыбы... Вставай, Коля, на ножки. Ты ведь мужик!

Она, тряхнув головой, улыбнулась.

У ее ног стоял старший сын, теребил за подол и настойчиво лепетал:

– Ма-ма... Ма-ма...

Из печи вырвался запах пригоревшего хлеба.

– Ой, батюшки, оладьи-то сожгла!

Мать положила малыша на постель и кинулась к печке.

В переднем углу Чечек играла в куклы. Девочка была рослой и крепкотелой, густые черные волосы заплетены в одну косичку с пышным бантом из розовой ленты. Задорно припрыгивая, приемная дочь подбежала к Макриде Ивановне:

– Мам, надо этой кукле новое платье сшить. Старое замаралось.

– Сошьем, Цветочек, сошьем. И тебе к осени, к школе, сошьем новое платье. Ты ведь у меня учиться побежишь.

На окне Анчи складывал кубики.

Сунув сковородку в печку, Макрида Ивановна вернулась к кровати, на которой сидел Коля, повалила ребенка на спину, погладила ему живот и слегка потянула за ноги:

– Расти большой, зайчик серенький!
– Потом она схватила его за руки: Ну, вставай. Будь сильным, товарищ Токушев. Учись ходить.
– Поставила сына на пол и повела: - Гляди, гляди. Идет!

Из соседней комнаты вышел Борлай, в новых сапогах, в белой расшитой шелком рубашке; увидев младшего сына, рассмеялся:

– Идет! Ишь как ногами топает! Ты не держи его за руки.

– У меня дети растут, как грузди! Здоровенькие!

В минувшую ночь Борлай не мог уснуть. Слышал, как на городской каланче отбивали часы, как звучал пастуший рожок, собирая стадо. До рассвета мысленно бродил по родным горам, слушал весенний рев куранов и первый вылет кукушки. Он представлял себе, как распускался березовый лист и открывались яркие цветы, наполнявшие воздух пьянящими запахами. Ему хотелось развести костер по соседству с косматым кедром, съесть сырую, теплую почку курана, изжарить в пламени костра печенку, а потом, вернувшись в алтайское селение, выпить чашку араки...

После завтрака он надел черный пиджак и темно-зеленую фетровую шляпу.

Жена остановила его:

– Ты надолго уходишь?

– На весь день.

– А обедать как же?

– В столовой пообедаю, на выставке.

Проводив мужа, Макрида Ивановна глубоко вздохнула: "Сумрачный он у меня сегодня. Тяжело ему в городе работать".

4

Город строился на месте старой деревни. Через огороды и дворы пролегли новые прямые улицы, на пустырях поднялись четырехэтажные каменные дома.

Две речки разрезали город, между ними на зеленой стрелке - белые дворцы под праздничными флагами. Площадь переполнена людьми. Ни на одну ярмарку не собиралось столько. Мужчины в новых костюмах, женщины в ярких платьях.

Борлай Токушев шел туда. У мостика для пешеходов остановился, посмотрел на реку: мутная и тихая. Здесь, в предгорьях, нет такой прозрачно-чистой холодной и вкусной воды, какая журчит в горных речках. Скорей бы вернуться туда. Но... перевыборов в Советы в этом году не будет. Борлай не первый раз подумал о том, что хорошо бы поговорить по душам с секретарем обкома партии Копосовым, рассказать ему, как тяжело алтайцу из далеких горных долин жить в городе, где вместо цветущих полян - узкие улицы, вместо могучего кедра - тощие березовые прутики. Сказать ему, что работа в облисполкоме особенно трудна. Председатель часто уезжает в краевой центр или в аймаки. Тогда все идут к нему, заместителю. Перед Борлаем встают вопросы огромной важности. За его спиной - целая область. Ошибется он в решении какого-либо вопроса - это сразу почувствуют на местах.

"Пойду сегодня и скажу: "Отпусти назад, в колхоз, тяжело мне в облисполкоме, грамота моя небольшая, опыта мало"".

Токушев потряс головой:

"Не отпустит Федор Семенович. Хороший мужик, а не отпустит. Тепло улыбнется всем лицом и мягко так скажет: "Я тебе, дорогой мой, каждый день помогаю. Учись и работай". А может быть, даже по-отцовски постыдит: "Ты что же это, испугался трудностей? Нехорошо, друг, нехорошо"".

Вот если бы здесь был Филипп Иванович Суртаев! Тот бы помог уговорить Копосова. Но старого друга перевели на работу в краевой комитет партии. "Разве написать ему? Нет, не стоит зря время тратить. Суртаев тоже скажет: "Надо работать там, куда партия поставила".

По мостику от павильонов бежал молодой человек в синей блузе, сотрудник областного музея.

– Борлай Токушевич, я жду вас с самого утра. Эта алтайка откочевала из аила.

– Куда откочевала? Почему?

По указанию Токушева на выставке поставили три аила и юрту бая. На время праздника было решено "заселить" аилы такими людьми, которые могли бы давать посетителям объяснения. В бедняцкий аил в качестве хозяйки была поселена слушательница совпартшколы Яманай Тюлюнгурова.

– Мы хотели аил оборудовать как жилье алтайцев-шаманистов, деревянных идолов повесили. Она запротестовала, никак не могли уговорить.

Борлай пришел к подножию лысой горы, где стояли аилы. Осмотрев их, он вместе с сотрудником музея отправился искать Яманай по всем павильонам. Они встретили ее у коновязей, где стояли лошади каракольских колхозов.

– Ты почему из аила убежала?
– спросил Борлай.

– Они там кермежеков разных понавешали, а я смотреть на них не могу.

– Тебя обком командировал... на три дня.

– Уберите кермежеков - неделю проживу.

Говорила она решительно, морщинка между бровей выражала настойчивость.

– Чудачка ты, Яманай! Ты же знаешь, что никаких богов нет... Ведь это только для показа.

– Я сказала, что не могу слышать ни о кермежеках, ни о шаманах: сердце не терпит.

– Ладно, уберем, - уступил Борлай и повернулся к сотруднику музея: - В соседнем аиле кермежеки есть, а в этом и так ладно. Хватит старого.

Он пригласил Яманай, и она пошла осматривать лошадей своего колхоза. Старик в новом черном пиджаке и новой фуражке чистил серого, в яблоках, жеребца.

– А-а-а, Тюхтень приехал!
– обрадовался Токушев - Здорово, старик! Кони у вас сытые. Молодцы! Кто еще из наших здесь?