Чтение онлайн

– Папа, кажется, форель клюет… – на носу и щеках парня высыпали летние веснушки, солнце играло в рыжих волосах Полины. Дочка, в холщовой юбке и венке из ромашек, ехала по тропинке на берегу. Белая кобылка тащила баржу, Джон насвистывал:

– To see the fine lady, upon the white horse… – звенела старая гитара, над заводью порхали блестящие стрекозы:

– У меня есть дети… – герцог стиснул зубы, – я обязан вернуться домой ради них. Я обязан молчать, что бы со мной не делали… – подняв веки, он натолкнулся на пристальный взгляд темных глаз. Кепка постарел:

– Ему скоро шестьдесят, – вспомнил герцог, – Хрущев не отказывается от услуг банды Берия, как их называли в газетах. Кроме них, в СССР не осталось профессионалов. Юнцы в Комитете еще не нюхали пороха, что называется… – голос Кепки зашелестел рядом с его ухом:

– Я знаю, что вы говорите по-русски, товарищ Ильвес, – он издевательски фыркнул, – но мы поведем беседу на вашем родном языке. Мы скоро поедем в столицу, где вы встретитесь со старым знакомцем… – Джон ничего не ответил:

– Вряд ли они арестовали Максима, Волк даже им не по зубам… – герцог не помнил, кто в него стрелял, – скорее всего, он с Марией далеко отсюда. Он нашел девочку, не мог не найти. Значит, либо Валленберг, но мы не сталкивались на войне, либо… – он подумал о возможном аресте Журавля:

– Вряд ли, агент законсервирован. И не Циона, ее давно расстреляли. Меир погиб, остается только… – сердце часто забилось:

– Неужели Констанца жива? Клянусь, мы ее вырвем из СССР, чего бы это не стоило… – сомкнув пересохшие губы, он велел себе не слушать вкрадчивый голос русского.

Над грязной дорогой, вьющейся среди оплывающих сугробов, ветер трепал кумачовый лозунг: «Слава советской женщине-труженице!». На щите, рядом с жестяной крышей автобусной остановки, лохматились мокрые афиши: «Горский. Огненные годы», «Неотправленное письмо», «Сверстницы».

Птицы, защебетав, взвились с навеса. Битком набитый автобус с табличкой: «Москва» выпустил облако черного дыма. Толстый, закутанный в одеяло ребенок, на руках изучавшей расписание девушки, закашлялся:

– Себе бы так подымил… – недовольно бросила она вслед автобусу, – здесь дети, старики… – очередь, сгрудившаяся под надписью: «Малаховка», согласно зашумела. Ребенок залепетал, девушка покачала его:

– Сейчас пойдем, милый. Мама только расписание запомнит… – обычно Фаина ездила в Москву на электричке. Места ей никто не уступал. Под потрепанным пальто никто не замечал аккуратный живот. Толкаясь в прокуренном тамбуре, среди подмосковного рабочего люда, она проводила рукой по драпу:

– Через два месяца, в мае. Лейзера выпустят из института, пусть и со справкой. Он увидит мальчика или девочку, он будет на обрезании или в синагоге… – отправляясь в институт Сербского, Фаина не брала с собой Исаака. За мальчиком приглядывала пожилая жена малаховского раввина:

– Но мне и свидания пока не дают, – она подхватила ребенка удобнее, – правда, передачи принимают исправно… – в институте разрешали сладости и фрукты. Фаина привозила мужу домашний паштет, фаршированную рыбу, медовый пирог, южные мандарины, с малаховского рынка. Электрички часто задерживали, пригородные платформы Казанского вокзала каждый вечер осаждала толпа:

– На автобусе быстрее не получится, – сказала Фаина Исааку, свернув с шоссе, – но там иногда, можно сесть. Неудобно тебя надолго оставлять, обременять ребецин… – Фаина с ребенком поселилась в каморке барака, где с довоенных времен размещалась малаховская синагога. В ее паспорте появился лиловый штамп временной прописки:

– На всякий случай, – объяснил Фаине рав Айзик, глава синагоги и подпольной ешивы, – в институте твоей пропиской не заинтересуются, но мелуха есть мелуха… – покидая электричку на Казанском вокзале, Фаина иногда искала глазами старых знакомых. Она думала о подростках, с которыми обреталась на площади трех вокзалов после войны:

– Тринадцать лет прошло, – усмехалась она, спускаясь с толпой в метро, – парни сидят, или расстреляны, девчонки тоже сидят, или спились… – Фаина поправляла дешевый платок, надежно скрывающий крашеные хной волосы:

– Они бы меня сейчас и не узнали… – кроме института, два раза в неделю она доезжала до Киевского вокзала. С платформы Востряково Фаина шла вдоль окружного шоссе к воротам кладбища. Ребецин, на седьмом десятке, стало тяжело ездить через всю Москву:

– Выполнишь за меня мицву, – вздохнула старуха, – я тридцать лет в похоронном обществе провела… – Фаина не боялась трупов. По обряду хоронили только пожилых людей. На церемонию приходила горстка мужчин, надгробные памятники ставили скромными, но Фаина видела на еврейском участке и роскошные плиты. По дороге в барак похоронного общества, она часто сворачивала к обелиску серого мрамора. Тускло блестела позолота сломанной виноградной лозы с двумя ветвями:

– Праведную женщину, кто найдет, цена ее выше рубинов. Рейзл, дочь Яакова Левина… – неизвестная Фаине женщина умерла после войны:

– Я спросила у ребецин, кто это, однако она не знала… – Фаина закрыла за собой калитку в ограде, – но видно, что памятник не из простых. Среди евреев есть и генералы, и профессора… – из соображений осторожности, Фаина не хотела устраиваться домработницей в московскую семью. Исаак недовольно захныкал, она покачала мальчика:

– Сейчас, милый. Кому понравится домработница с двумя детьми на руках… – Фаина зарабатывала, перешивая одежду. Она успела забрать из Свердловска свой зингер:

– Он и тебя кормит, – весело сказала девушка Исааку, – и твоего брата или сестру прокормит… – с кухоньки в пристройке барака вкусно пахло куриным бульоном. Из молельного зала, стылой, оштукатуренной комнаты, доносилось жужжание голосов:

– Здесь хотя бы есть молодежь, – хмыкнула Фаина, – пусть и немного. Ребята приезжают из Москвы учиться… – по словам рава Айзика, в хоральной синагоге, в Китай-городе, было не протолкнуться от осведомителей:

– В Марьиной роще они тоже попадаются, – заметил раввин Фаине, – один раз тебе повезло… – девушку отправили в Малаховку именно из Марьиной Рощи, – но больше рисковать не след… – Исаак вертелся в одеяле, Фаина заглянула на кухню:

– Я покормлю его и приду, ребецин Хая… – пожилая женщина замешивала тесто:

– Бульон с креплах сделаем, – она подняла голову, – от вчерашних куриц кое-что осталось. На второе вареная картошка… – в хлипком сарайчике во дворе, реб Айзик резал кур. В отдельном строении стояли печи. Пока мацепекарня была закрыта, но ребецин предупредила Фаину, что ближе к празднику им придется попотеть:

– Тысячи человек приезжают за мацой, – объяснила пожилая женщина, – Песах они… – ребецин махнула в сторону Москвы, – еще соблюдают… – Фаина отдала ей кошелку:

– Соль, спички, мука, – пожилая женщина кивнула, – надо Лейзеру гоменташи испечь, ради Пурима… – праздник наступал через неделю. Ребецин протерла запотевшие очки:

– Испечем, и для мужа твоего, и для остальных. Три сотни, – она задумалась, – или четыре. Изюм по сходной цене продают, сахар с яйцами у нас есть… – она сунула Фаине кусок подсохшей халы:

– Погрызи, пока кормишь… – ребецин подмигнула Исааку, – ништ шраен, ингеле… – она пощекотала пухлый подбородок ребенка. Исаак, икнув, неожиданно заулыбался. В каморке у Фаины было тепло. Быстро переодев Исаака, устроив его у груди, девушка взглянула в маленькое окошечко: