Чтение онлайн

– Мы ей не скажем. Давай журнал… – они читали о Питере Пэне, Белоснежке и Алладине:

– Павел в кровати держал альбом и рвался рисовать, – подумал Наум Исаакович, – приходилось у него отбирать карандаш… – когда дети утихомиривались, он шел в гостиную, к мраморному камину. В полутьме гранатовый шелк на портрете Розы переливался тусклыми искорками. Художник написал ее в бальном наряде, на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж виллы. Она гордо поворачивала красивую голову, руку облегала высокая, до локтя, перчатка. Наум Исаакович наливал себе немного виски:

– Не волнуйся, – говорил он картине, – не тревожься, любовь моя. О малышах я позабочусь, сколь я жив. Спи спокойно, моя Роза… – горло перехватило:

– Итальянская песня, с пластинки Лемешева. На оборотной стороне наше с Розой танго… – Надя аккомпанировала себе, уверенно сидя за черного лака, роялем:

– Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтаю, что всех красавиц она милей и краше… – Эйтингон ничего не мог сделать. Слезы текли по лицу, он не отрывал глаз от экрана:

– И на земле иного я счастья не желаю, одной тобой дышать…

В кадре запрыгали пятна и полосы, Шелепин повернул рычажок выключателя. Свет ослепил Наума Исааковича, он не успел достать носовой платок:

– Он видел, что я плачу. Он понимает, что я все сделаю ради детей… – Эйтингон не поднимал головы:

– Еще два, – глухо сказал он, – два фильма… – Шелепин наклонился к его уху. Голос главы Комитета был мягким, шелестящим:

– Посмотрим на ваше поведение, гражданин Эйтингон. И помните… – Шелепин помолчал, – мы всегда можем показать вам, как бы лучше выразиться, ленту другого толка… – дверь хлопнула. Эйтингон, наконец, нашел платок:

– Я не могу бежать, не могу покидать СССР. Я обязан найти детей, вернуть их себе. У меня есть Лада. Девочка мне поверила, я люблю ее. Я не имею права предавать никого из них, никогда… – он посидел, справляясь с тоскливой болью в сердце, глядя на черный экран.

Кусок утиной печени зашипел на сковороде, загремела подвернувшаяся под руку крышка. Высокий подросток закричал:

– Филипп, где овощи… – парнишка пониже, тоже в белой поварской курточке и колпаке, отозвался:

– Не ори, сейчас все будет готово… – за подвальным окном кухни ресторана Aux Charpentiers, выходящим во двор, лил мелкий дождь, но в низком помещении царила жара.

Сэмюель Берри стер пот со лба:

– У папы во всех ресторанах кухни больше этой. Как они только здесь помещаются? Хотя персонала немного, без дедушки Филиппа всего пять человек… – старый месье Жироль умер в начале года, в родовом деревенском доме на Сене:

– Теперь дядя Анри всем командует… – подросток бросил взгляд на шефа, – он шутит, что повар, как сапер, ошибается один раз… – родители прислали Сэма в Париж на весенние каникулы ради практики:

– Поработаешь в небольшом ресторане, – отец поднял бровь, – летом отправим тебя на отельную кухню, а потом, так и быть, езжай в Швейцарию… – в школе Сэму осталось доучиться год. Он не намеревался и дня провести в стенах класса после пятнадцатилетия:

– Папа и дедушка дольше положенного там не задерживались, – весело подумал подросток, – учеба в Швейцарии полезней просиживания штанов в школе. Филипп тоже в пятнадцать лет распрощается со средним образованием… – кузен был младше его на два года:

– Для двенадцати лет он хорошо с ножом управляется, – признал Сэм, – и в десертах он смыслит лучше меня…

Тетя Манон, жена дяди Анри, заведовала кондитерским делом в гастрономии Фошона на площади Мадлен. Дядя обмолвился, что Фошон поставляет обеды для пассажиров национальной авиакомпании, Air France:

– Мне предлагали перейти в Орли, – заметил месье Жироль, – возглавить службу гастрономии. Но я не могу бросить заведение, – он обвел рукой низкий, с беленым потолком зал, – трактир наших предков стоит здесь со времен королевы Марии Медичи. Мы кормили работников на стройке ее дворца, сюда захаживали Робеспьер и Марат… – Сэм серьезно кивнул:

– Папа тоже говорит, что Берри нельзя отрываться от корней. Хотя папа сейчас чуть ли не самый известный ресторатор в стране… – переворачивая печенку, Сэм вспомнил о цветном фото, в потайном кармане растрепанной тетрадки, куда подросток записывал рецепты.

Она носила холщовые шорты и полосатый матросский свитер. Рыжий кот сидел на носу яхты, довольно щурясь под летним солнцем. Луиза, устроившись рядом, болтала босыми ногами в воде. Светлые волосы падали на плечи, золоченая оправа очков девочки блестела под солнцем:

– Сэмюелю, на добрую память о каникулах. Твой друг, Луиза Бромли… – Сэм вздохнул:

– Она со мной играла только потому, что у них летний дом в Плимуте. Ее дед владеет крупной юридической практикой, ее тетя известный адвокат в Нью-Йорке. Луиза собирается поступать в Кембридж. Она, в конце концов, знает латынь, а я только кухонный французский, что называется… – подумав о каллиграфическом почерке девочки, Сэм подытожил:

– Хорошо, не кухонный. У меня мама француженка. Но пишу я, как курица лапой, и никакая Швейцария этого не изменит… – мальчик хотел поступить в один из новых колледжей, где готовили поваров высокого класса. И отец, и дядя Анри, впрочем, такого не одобряли:

– Если твои родители готовы тратить деньги, – пожал плечами месье Жироль, – это их забота, но повару диплом ни к чему. Главное, это практика… – кузен подтащил к рабочему столу Сэма миску с нарезанным зеленым луком:

– Это для фуа-гра, – распорядился подросток, – принимайся за дело, мне надо сервировать суп… – печенку подавали с горчичными зернами, тушеным луком и густым соусом из утиного бульона:

– Хорошо, что они оба заказали одно и то же… – Сэм ловко вытащил из духовки закопченные горшочки, – луковый суп, печенку и яблочный пирог на десерт. Бордо тридцать восьмого года и сотерн с кофе… – сыр на гренках зарумянился, подросток вдохнул острый аромат лука:

– Отлично вышло. Дядя Анри воевал с месье Маляром. Он сейчас почти член кабинета министров, кто бы мог подумать. Он с Монахом сидит, дядя Анри про него тоже рассказывал. Монах руководил всем Сопротивлением в Бельгии. Он словно генерал, только партизанский… – мужчины выбрали неприметный столик в углу. Сэм высунул в зал растрепанную, темноволосую голову:

– Два официанта на все заведение, и никогда их не дождешься. Впрочем, здесь не как у папы, в его ресторанах, здесь всего десять столиков… – Aux Charpentiers не принимал заказы по телефону: