Чтение онлайн

– Вряд ли воротила связан с нацистами. Он просто делец, каких много в Швейцарии. Теодору повезло, что он наткнулся на картины Кандинского и Моне у американского миллионера, Рубина… – Мишель усмехнулся:

– Пьер утверждает, что тоже бы разбил ему нос, окажись он в таком положении… – он прощался с сыном после воскресной мессы, на ступенях церкви Сен-Сюльпис:

– Ты, папа, попей кофе, почитай газету, – добродушно говорил подросток, – меня ждут друзья… – сын несся на угол площади, где местные парни на велосипедах заигрывали с торопящимися мимо девчонками:

– У меня тоже был велосипед, – Мишель провожал глазами белокурую голову, – собирались мы на том же самом месте… – старая компания Мишеля давно рассеялась:

– Парни погибли на войне, уехали за океан, или обзавелись семьей, как я. Мне скоро пятьдесят, даже подумать страшно… – Лада подобрала белый лепесток:

– На память, товарищ де Лу, – смущенно улыбнулась девушка, – когда я еще побываю в Париже… – она щелкнула замочком стеганой сумки. Утром Лада успела навестить почтовое отделение по соседству с отелем. Адресом ее снабдил портье:

– Письмо Саломеи Александровны я отправила, – Лада погладила лепесток, – она будет довольна… – кроме почты, Лада заглянула на рю Камбон, в ателье мадам Шанель. Ей было неловко тратить деньги товарища Котова:

– Но это подарок, – напомнила себе Лада, – ему будет приятно узнать, что я себя побаловала… – Лада не устояла перед стеганой сумочкой с золотой цепочкой и скрещенными буквами «С». У Диора она купила очередную широкополую шляпку:

– Вам идет серый – заметил месье де Лу, сажая ее в лимузин, – это ваш цвет… – шляпка, как и сумочка, была черной. Лада носила весеннее пальто цвета голубиного крыла. Ветер взметнул полой, открыв стройные ноги в тонких чулках.

Полуденное солнце поднялось над крышами Парижа, над кладбищенскими деревьями кричали птицы. Мишель вдохнул нежный аромат ландыша:

– Мне скоро полвека, – отчаянно понял он, – я хочу тепла. Я хочу, чтобы все стало, как раньше, пусть ненадолго… Как было с Лаурой до случившегося в Лионе, до лагерей… – он устал от страхов жены, от ревности, от недоверчивого голоса:

– Я знаю, что ты мне изменяешь… – испещренное шрамами лицо жены искажалось, – тебе, как и всем мужчинам, нельзя доверять. Наримуне меня соблазнил и бросил, а ты меня обманываешь за моей спиной… – Мишелю надоели сцены:

– По крайней мере, у нее появится настоящий повод для скандала. То есть, она, конечно, ничего не узнает… – он считал недостойным разводиться с болеющей женой. Мишель отозвался:

– Еще побываете, и не раз, обещаю. Кстати, мой предок… – он указал на надпись генерала Лобо, – именно здесь объяснился с любимой девушкой. Можно сказать, это наша семейная традиция, мадемуазель Лада. Я хочу ее продолжить… – Лада оказалась в его руках:

– Товарищ Мишель… – склонив голову, он поцеловал мягкие губы.

Настаивая на безукоризненном порядке в больнице, Гольдберг, как шутила покойная Цила, дома позволял себе расслабиться. В особняке, в его кабинете, на просторном столе громоздились растрепанные папки с историями болезни и рентгеновскими снимками. Антикварный ковер из вещей де ла Марков, усеивали чеканные медные пепельницы, полные окурков. Кабинет он всегда убирал сам, и тому же учил Виллема.

Слегка искривленные, ловкие пальцы орудовали тряпкой. В комнате пахло уксусом:

– Ты женишься, – Эмиль подал юноше тряпку, – но жена, милый мой, не домашняя прислуга. Надо уметь управляться с хозяйством. Протрем стекло газетой, и все заблестит… – юноша не пускал Гольдберга мыть окна:

– В казарме мы все сами делаем, – заметил будущий лейтенант бельгийской армии, – не в вашем возрасте, дядя Эмиль и не с вашими ранениями, скакать по стремянкам… – с пятилетними двойняшками Гольдберг, впрочем, чувствовал себя молодым:

– Тиква уедет в Брюссель, – падчерица собиралась поступать в Консерваторию, – но девочки и Гамен еще долго останутся при мне… – телевизора Эмиль так и не завел.

Вечерами они сидели в гостиной, у радиолы. Тиква устраивалась за обеденным столом, обложившись тетрадками, Брюссель транслировал детскую передачу. Девчонки хрустели печеньем, Гамен умильно смотрел на блюдо со свежими бисквитами. На черной шерсти шипперке белел налет сахарной пудры:

– Ему нельзя сладкое, милые… – Гольдберг замечал движение детской ручки, – собаки такого не едят… – шипперке облизывался, поводя пушистым хвостом. Двойняшки хихикали:

– Немножко, папа, одну крошечку. За обедом он ничего не получил, надо его побаловать… – прошлой осенью девочки, одновременно, начали читать. Гольдберг подписался на Tintin и новый британский журнал для детей, Eagle. Издания приходили с бесплатными приложениями для раскрашивания. Девчонки сопели под боком у Гольдберга, скрипели цветные карандаши:

– Я туда поеду, – Роза уперла нежный пальчик в карту Африки, – Маргарита едет, и я поеду… – Эмиль перегнулся через плечо дочки:

– Тинтин в джунглях, – он потрепал темные локоны Розы, – значит, Элиза отправится в Израиль, а ты подашься на юг… – Роза кивнула:

– Я стану врачом, как ты, папочка. То есть учительницей, как была мамочка… – Роза каждую неделю меняла планы:

– Элиза тоже хочет стать врачом. Впрочем, все еще может повернуться по-другому… – впуская Мишеля в квартиру, он развел руками:

– Прости за беспорядок. Мадам Дарю убирается раз в неделю, но время ее визита еще не пришло… – Маляра он перехватил поздним утром у станции метро Гамбетта. Отправляясь на кладбище, Эмиль на всякий случай сунул в карман твидового пальто бельгийский браунинг:

– Очки я не снимаю, но слух у меня хороший, – мрачно подумал он, ожидая поезда метро, – Мишель должен забрать ее из отеля на лимузине… – на вечеринке, несмотря на шум, Гольдберг уловил приглашение на прогулку, – как бы не оказалось, что лимузин поедет в другом направлении. Например, на север, в Гавр, где стоит советский корабль… – он вспомнил о нападении на Инге и Сабину в Норвегии:

– Советы распоясались, – пальцы привычно легли на пистолет, – из-за них Сабина потеряла ребенка и едва не осталась инвалидом. Они, видимо, забыли, кому перешли дорогу. Мне не двадцать пять лет, как Инге, а пятый десяток, но с гэбистами я справлюсь… – по глазам Маляра Гольдберг понял, что тому нравится советская актриса. Не думая о привычно ноющей спине, Эмиль легко взбежал по лестнице на авеню Гамбетта:

– Вернее, он потерял голову. Правильно говорят, седина в бороду, бес в ребро. Советы, наверняка, знают, что случилось с Лаурой, знают, что она живет затворницей. Они подослали Мишелю медовую ловушку… – ситроен директора музея Оранжери стоял у входа на кладбище. Машину заперли, но ничего подозрительного Гольдберг не обнаружил: