Чтение онлайн

— Не просится к тебе?

— На што сдалась? Намекнула как-то, мол, пора бы к стари единым гнездом жить. Ну, я ей и ответил где ее гнездо. Что человек должен головой думать как жить, а не гнездом, — усмехнулся Василий криво.

— Эх, Андрюха! Сколько красивых, умных женщин встречал я в своей жизни. А напоролся на дуру. Вся жизнь кувырком полетела. Потому что она сумела забеременеть. Я ж ирод окаянный не смог бросить ее с дитем. Думал, из дочки большого человека выращу, да хрен в зубы! Ничего из ней не состоялось, потому что в мать пошла! — кипел Петрович.

— А ты-то где был?

— В Сибири! — рявкнул Василий так, что Михалыч мигом вспомнил, осекся и умолк. Ему стало стыдно за неуместный вопрос.

Василий налил водку в стаканы и предложил:

— Давай выпьем за тех, кто замерзал, умирал от голода, от побоев, и все же выжил, вернулся домой человеком, ничего не растеряв в ссылке, но сохранил ее проклятую в своей памяти. А и попробуй ее вырвать, коль она в самом сердце живет и уйдет только с нашей жизнью. Эта память такая же холодная и белая, как смерть. Они очень похожи друг на друга…

— Всякая беда сродни смерти. У каждого она своя. Общая лишь боль. У меня, сам знаешь, свое горе. Сколько пережито, только я знаю. Ни в одной минуте, слышишь, Вася, ни в одном дне не был уверен, что мой сын вернется домой из зоны живым! Ты лучше других знаешь почему! Федька чудом дожил до суда.

— Но ведь ты с ним говорил!

— Позавчера! Теперь вот всякий день считаю и боюсь, чтоб только ничего не случилось с ним в пути, — выдал наболевшее Андрей.

— Стоит оторваться от зоны, выйти за ворота на волю. Дальше сам черт не страшен, по себе помню, — прервал Василий соседа и, выпив, глянул на часы:

— Ну, твою мать, засиделся я у тебя. Меня дома запилят насмерть. Небось, Тонька с ума спятила, разыскивая меня. Я ж ничего ей не сказал, не предупредил. Выходит, не только проучил, а и наказал внучку. Пойду ворочусь, пока она к ментам не подалась с розыском. Во будет смеху полные портки, когда меня с сучьей сворой по всей улице шмонать станут, ровно сбесившегося кобеля, — хохотнул человек и пошел к двери.

— Когда ж тебя ждать теперь?

— Завтра с ранья. Не дам тебе дрыхнуть. В семь буду здесь как штык, дошло? Ну, то-то! — шагнул за дверь сосед.

— Помирились! — ахнула Тонька и запричитала:

— Теперь всегда станешь вертаться выпивший…

— Молчать! Попридержи язык, дура! — цыкнул дед на внучку строго. Та мигом умолкла.

Тонька знала характер деда. Уж если он вскипел, ему лучше не перечить и не оговариваться, надо выждать время пока остынет и сам расскажет все. Так оно и получилось.

Дед Василий присел в своем углу и, выкурив папироску, сказал тихо:

— Федька с зоны вертается. Через неделю дома будет.

— Того не легче! — ахнула баба и, глянув на старика, прикрыла рот рукой. У того глаза сверкнули лютой злобой:

— Тебе-то от ентово какой урон? Человек ни за хер собачий в тюрягу сел. Сколь годов отбыл в ей, всем про это ведомо. Нет бы пожалеть мужика, ты и на то не способная, колода ржавая! Знамо дело, что у бабы, как у курицы, ни мозгов, ни души, ни тепла не сыщешь. Саму в деревне мордовали, ан ума, едино не объявилось.

— Деда, ты не кипи. Я про то, что Федька нынче напропалую пить станет. И буянить зачнет.

— С чего взяла? Опосля зоны не до пьянки. Другим воротится. А и у Андрюхи не поозорует. Сумеет в руки взять. Сама ведаешь.

— Так ведь все потерял Федька. Никого у него не осталось кроме отца. Каково ему станет все заново начинать? Это ж и сорваться можно. Где силы взять надломленному зоной?

— Да не тарахти! Захочет ли он по новой все начать? Уж не молодший! Считай-ка сколь ему годов? Скоро сорок.

— Дедунь, а сколько же твоему другу — деду Андрею?

— Мы с им одногодки. Выходит, что нынче уж на- вовсе плесенью поделались. Еще пяток зим и по семь десятков сполнится. Едино хреново, жизни так и не увидели, ни я, ни Андрюха. Ровно кто засрал на нашей дороге всю удачу, будто поглазили обоих смальства…

— Выходит, что и я в вас. Тоже никакого просвета в судьбе, — всхлипнула баба.

— Ну ты тут не сопливься. Проскажи-ка лучше, чего это у тебя с Шуркой не заладилось? Чую, твои бабка с мамкой помешали вам, совались в ваши дела погаными языками. И разлучили…

— Нет деда, ни при чем они. Как на духу сказываю. Наоборот помирить хотели, заставляли вернуться к нему. А куда, если он прогнал и не велел приходить обратно. Пинком под жопу с крыльца наподдал и назвал гнилой колодой, велел убираться вон со двора, а сам тут же дверь на крючок взял. Я и пошла в чем была. К своим, к мамке с бабкой. По снегу в галошах и халате. Три километра по холоду перлась. Ведь ночью выгнал, даже платка не дал. Я еле живая добралась к своим. А они не легше, прогонять стали, чтоб обратно воротилась в семью. Я и сказала, мол, краше руки на себя наложу, — хлюпала баба.

— За что ж тебя выкинул Шурка? — прищурился Василий Петрович.

— Потому как не беременела от него.

— Сколько ж ты с ним жила?

— Почти два года!

— Ну это мало! Случалось, бабы по пять годов не родили, а опосля, как прорывало их, засыпали детями мужиков. Поспешил твой Шурка, — качал головой Василий.

— Его мамашка подбила на это. Все зудела в уши, что я неплодная. А на самом деле она Шурке другую приглядела, богатую, с приданым, агрономовскую дочку. Он ее через месяц после меня домой привел. И записался в сельсовете. Она Шурке враз двойню принесла, — девок родила. Ох и взвыл он на всю деревню, когда про это узнал. Сынов ждал, помощников, а тут девки… На них все жилы вытянешь, пока им приданое соберешь. А едва подрастут — замуж убегут, только их и видел. Но сколько лет на них уйдет, да толку никакого.

— Тебе что за печаль, как у него сладится? — насупился старик и спросил:

— От кого же твой Колька взялся?

— Не бранись, дедунь! Сына я себе родила. Не от Шурки. На зло всей его родне решила доказать, что не гнилая колода. Тоже родить могу. И вот Коленька появился. Когда Шурка увидел меня уже пузатой, глазам не поверил и спрашивает, мол, от кого ж я понесла дите? Я и ответила, что конечно не от него. От настоящего мужика! У какого меж ног то, что нужно имелось, а не окурок как у Шурки. Ведь он за прожитые со мной два года даже бабой не сумел меня сделать.

— А как же другая от него родила? — поперхнулся дед Василий.

— Она уже бабой была, старше Шурки на семь лет. Сама из себя худючая, дробная. Ну и как фельдшер сказывала, у ней все наруже. Ну а такая и от петуха родит, — усмехнулась Тонька.

— Сколько ж лет любилась с Шуркой?

— Ой и не поминай. Три зимы встречались. Мамка с бабкой противились, брехались со мной, не хотели отдавать за Шурку, а и его родня упиралась, мешали нам. Если б знала, что так будет, даже не глянула б в его сторону! — вытерла слезы со щек.