Чтение онлайн

Орфанус сообщил Марии, что Милан погиб на Верхней Нитре.

— А как он погиб?

— В бою.

— Скажите ради бога: как он был убит?

— Не известно.

— Когда это случилось?

— На этой неделе, но точно день назвать не могу.

— Если ты приехал сообщить, что он погиб, ты должен знать подробности…

— Не знаю, потому что известия доходят до нас окольными путями…

Ее взгляд заставил надпоручика поспешно ретироваться.

— Вам сообщили, когда он погиб? — спросил нахмурившись полковник.

— В начале сентября, — ответила Мария намеренно резко, чтобы прекратить дальнейшие расспросы.

Семнадцать лет она не могла уточнить день его гибели. И только в шестьдесят втором году, посетив родину Милана и возложив на его могилу три тюльпана, она прочитала эту дату на надгробной плите. Потом несколько ночей кряду ей снились надгробная плита и печально поникшие цветы…

О ее поездке на могилу Милана никто не знал. А впрочем, Мария разыскала ее лишь тогда, когда овдовела и почувствовала себя свободной от всех взятых на себя обязательств. Осталось лишь обязательство перед памятью о Милане, перед памятью об их любви…

— Значит, в начале сентября, — задумчиво повторил полковник и замолчал: ему не хотелось бередить раны сидевшей напротив него женщины. Ей, видно, и без того пришлось немало пережить.

Им, солдатам, не забыть начала сентября 1944 года, но их было много и они сражались на поле боя, А она осталась наедине со своей бедой, и некому было ее хоть как — то утешить.

Да, начало сентября…

Гавлик, в то время курсант — десатник [3] , стоял, вытянувшись перед командиром со знаками различия капитана чехословацкой армии, хотя тот не был ни чехом, ни словаком. Черноволосый югославский капитан Тадич говорил так быстро, что его не понимали даже сослуживцы.

— Саперы нечего делать, — тараторил капитан. — Ты, кадет капрал, пудешь делать контакт, ты ясно?

Гавлик кивнул. Ему казалось, что он понял капитана, ну а если что не понял, так писарь подскажет. Боже упаси показать Тадичу, что ты не все уяснил. Он начинал так ругаться по — сербски, что, услышав его, краснела даже охрана небольшого замка, в котором расположился штаб.

Тогда на Верхней Нитре они сражались из последних сил. Повстанцы отходили с верховьев реки к центру восстания. И с теми, кто отступал с востока и с юго — востока, связи не было.

Поняв, чего хочет от него Тадич, Гавлик пожал плечами. Но… можно быть недовольным приказом, а выполнить его ты обязан, даже если знаешь, что тебя бросят в воду на глубоком месте, а выплывать тебе придется в одиночку.

— Если бы мы знали, где они, тебя бы туда не посылали, сами бы справились, — объяснил Гавлику писарь, энергичный братиславский еврей в чине четаржа [4] , и распорядился взять в качестве помощников двух бывалых разведчиков.

Четарж Кубович, узнав, куда их посылают, разразился проклятиями. Свободник [5] Лубелан вел себя спокойнее. «Чем дальше на восток, — думал он, — тем больше шансов попасть в родные края. А горы, не эти, а те, что расположены на востоке, я знаю как свои пять пальцев…»

— В начале сентября я ходил в разведку, — сказал полковник лишь, для того, чтобы что — нибудь сказать, и с досадой подумал: «Не умею я как положено посочувствовать человеку и поддержать разговор».

Он посмотрел в окно. Там вовсю светило солнце. Дождь остался где — то позади, в горах.

Мария тоже взглянула в окно и с удивлением подумала, что солнце, о котором она мечтала с той самой минуты, как села в экспресс, теперь не радует ее.

Мать Марии перестала верить в божью справедливость, когда неожиданно исчез ее муж. На следующий день какая — то доброхотка, жившая по соседству, сообщила ей, что видела, как он с небольшим саквояжем садился в поезд. С той поры мать уже не заставляла Марию верить в бога. Просто посылала ее в костел, чтобы не было лишних разговоров. И позднее Мария ходила в костел аккуратно, ведь режиму нужны были учителя, верные правительству и богу, но никакого внутреннего трепета не испытывала. А после визита надпоручика Орфануса разуверилась в боге окончательно.

Спустя пять дней ей исполнился двадцать один год.

— Бог тебя утешит, — шептала, поздравляя Марию, жена директора, сгорбившаяся от побоев мужа и ударов судьбы. — Он велик и милосерден. Ты забудешь все, выйдешь замуж… Время лучший лекарь. У тебя будет много детей, будет ради кого жить, и бог вознаградит тебя за все страдания, ниспошлет тебе благодать и свое благословение.

— Благослови тебя бог, Мария! — зычным голосом затянул директор, а заметив на комоде у нее несколько темно — зеленых бутылок, оживился: — Господь бог благословит тебя за отзывчивую душу и вознаградит тебя в детях…

«Какие дети?!» — хотелось крикнуть ей и остановить поток соболезнований, но она помнила, что необходимо соблюдать вежливость.

Она ни с кем не делилась своим горем, однако известие о гибели ее жениха быстро разлетелось по городку. И люди считали своим долгом как — то отреагировать: одни, проходя мимо Марии, вздыхали и отводили глаза, другие, напротив, кидались к ней с соболезнованиями, причем соболезнования были разные.

Самое неприятное произошло накануне дня рождения Марии. Пришла мать Пискоровой и, прикрывая фартуком рот, чтобы никто ее не услышал, загнусавила:

— Этот офицер вам ничего не оставил, пани учительница? Вы ведь знаете, о чем я говорю…

Мария смерила ее неприветливым взглядом, а та, хихикнув, продолжала:

— Не смотрите на меня так, пани учительница, я ведь знаю, как это бывает. Я желаю вам только добра, а мне от этого так никакого проку. Но если что случилось и вы ждете внебрачного ребенка, то это большая беда. Вас и с государственной службы выставить могут…

— Ничего такого не случилось! — обрезала ее Мария и покраснела от гнева.

— Я не имела в виду ничего плохого, пани учительница. Ведь мужчине сделать ребенка легче, чем сапожнику новые ботинки. Вы, может, еще и не догадываетесь, а этот офицер оставил вам о себе вечную память…

— Вон отсюда! — крикнула Мария, едва сдержавшись, чтобы не ударить доброхотку.

— И это за мою — то доброту! — воскликнула Пискорова и поджала губы. — Хорошо, если вам не придется обращаться ко мне, ну а если придется, так я напомню вам о вашей спеси… Уж я вам посоветую!..

Хуже всего было то, что Пискорова, видимо, говорила очень искренне, руководствуясь лучшими побуждениями.