Чтение онлайн

Очутившийся около Андрея Юрка проделывал дорогу воде простой палкой. Делал он это с таким озабоченным и серьезным видом, точно от него одного зависел весь успех полива.

— Дай-ка я, — сказал Андрей и потянулся за палкой, видя, как, пыхтя от напряжения, неумело орудует ею Юрка.

— А я? — Не выпуская палки, Юрка вскинул на него смородиновые глаза. Во взгляде было и желание не обидеть Андрея, всего каких-нибудь полчаса назад разрешавшего ему собственноручно трогать мотор, и просьба не лишать его удовольствия заниматься таким интересным и важным делом.

Андрей отвел руку, зачем-то погладил мальчика по челке выгоревших волос.

— Ладно, ладно. Это я пошутил. Я и так, без палки…

И, присев на корточки, он начал направлять воду прямо руками — пусть она надежнее пропитывает все поле!

На участок уже бежали люди с бригадного стана, с соседнего поля, что-то крича и радостно размахивая руками.

А больше всех радовалась Соня. Она так счастливо улыбалась, будто только что получила дорогой и давно ожидаемый подарок.

Илье Гаранину надо было в Новую Березовку. От подводы, которую ему предлагала Татьяна Васильевна, он отказался: пора горячая, сенокосная, а до Березовки рукой подать.

Выйдя на околицу, Илья свернул на малохоженую, вьющуюся полями стежку. По ней было, наверное, не ближе, но не так пыльно, как дорогой.

С правой стороны, по взгорью, тянулся березовый лесок. Илья решил сделать небольшой крюк и напиться из родника, а заодно и перекусить.

Он устроился под молодой березкой, съел ломоть хлеба с крутым яйцом, запил ключевой водой. Закурив трубку, вытянулся на траве и долго смотрел в высокое, бездонное небо.

Лето принесло Илье новые заботы и хлопоты.

Зимой, когда машины стояли на усадьбе, колхозы были в представлении Ильи чем-то отдельным, обособленным от МТС. Теперь, когда в каждом из них работало по бригаде, все слилось воедино. Но так ли? Воедино ли?

Зимой Татьяна Васильевна жаловалась, что ей не дают трактор на вывозку навоза. Теперь Андрианов жалуется на Татьяну Васильевну, что та не соглашается на лишнюю культивацию, а ведь у МТС план, и его надо выполнить. Когда-то Оданец говорил, что МТС в зимних работах не заинтересована; сейчас получается нечто обратное. Почему же, почему интересы колхозов и МТС не совпадают?

Как-то на усадьбе, около комбайнового гаража, Илья наткнулся на большой деревянный ящик с двумя решетами. Ему сказали, что это третья очистка и сделал ее Филипп Житков, работавший ранее на комбайне. А когда Илья спросил, почему же валяется без дела такое ценное приспособление, то услышал: «Да ведь какой прок-то от него? Одна морока, а интересу нет: плата одна, что за сорное зерно, что за чистое… Колхозам, правда, интерес большой, потому как от житковского комбайна хлеб шел, минуя ток, прямо на элеватор, а нам — без интереса».

Илью, привыкшего ценить всякое, даже малое, усовершенствование, удивил и огорчил такой ответ. Как же так? И где же тогда общий, государственный интерес?

Галышев с Хлыновым в Ключевском соорудили, к удивлению недоверчивой Татьяны Васильевны, дождевальную установку. Но хорошо, Галышев по своей охоте взялся за это, а то ведь дождевание ему тоже «без интереса». По доброй охоте глубоко пахал поливные участки и Брагин в Новой Березовке, а потом Оданец вычел с него за перерасход чуть не половину заработка…

Как человеку новому, Илье со стороны, наверное, было кое-что виднее, чем тому же Андрианову. Но многое еще оставалось для него непонятным…

А вчера вдруг пришло письмо от Тони, и какое письмо! Ничего не объясняя, она пишет, что скоро приедет. Это было так неожиданно, что Илья и до сих пор все еще не мог как следует собраться с мыслями.

Вспомнился один летний день, который они провели вместе с Тоней далеко за городом, в таком же вот небольшом лесочке.

Лес стоял гордый и задумчивый, полный торжественной красоты увядания. Было тихо так, как бывает в лесу только под осень. Слышался только печальный шелест опадающих листьев, да время от времени, как часовые, оставшиеся на постах, перекликались редкие птицы. Пахло грибами, мокрыми корнями деревьев, паутиной, и всего сильнее — лежалым листом.

В мелком кустарнике прятались стройные подосиновики, из-под листьев, приподымая и прорывая плотный, слежавшийся покров, осторожно выглядывали большие лопушистые беляки и рядки выстроенных по ранжиру черных груздей и рыжиков. И только редкие, излишне красивые и никому не нужные мухоморы стояли прямо на виду, посреди лесных полянок.

Тоня собирала грибы неумело. Она то внимательно заглядывала чуть не под каждый куст, то совсем забывала про них и, поймав на лету упавший лист осины, начинала пристально рассматривать его на свет или, заметив в траве розовые ягоды брусники, приседала перед ними на корточки. А один раз, он видел, подошла к маленькой стройной березке и ласково погладила ее по тоненькому стволу. Грибы ей попадались редко, потому, наверное, она так шумно и радовалась каждой новой находке. Тогда он начал хитрить: находил кулигу рыжиков и подзывал Тоню: «Ну-ка, отгадай по этому пню, сколько лет было елке?» А Тоня, увидев около пня грибы, радостно вскрикивала: «Ах, Илюшка, Илюшка, какой же ты ротозей! Смотришь, а куда — и сам не знаешь!» — и, осторожно разгребая листья, освобождала от них рыжики. Самые маленькие она не рвала: «Жалко, пусть побольше вырастут».

Смешно было глядеть, как Тоня нюхает грибы, прежде чем положить их в корзинку, и находит в каждом из них все новые, особенные запахи, как пробует на вкус дикие ягоды. Найдя какие-нибудь незнакомые ягоды, она, не задумываясь, клала их на язык и, еще как следует не отведав, объявляла: «Вкусно!» — «Да это же волчьи — выплюнь», — смеялся он в ответ. «И правда, дрянь какая-то», — соглашалась Тоня.

Потом они наткнулись на яркий, огнистый куст калины. «Красивая она какая, ты только погляди!» — сказала Тоня и, сорвав вместе с листьями маленькую гроздинку, заколола ее в волосы. «Тоже не вздумай отведать!» — пошутил он. «Ну, что ты, что я, калину не знаю?» — ответила Тоня.

Вдруг пошел неизвестно откуда взявшийся среди этого ясного дня «слепой» — сквозь солнце — дождь. Лес ожил, зашумел. Они залезли в частые кусты орешника и накрыли головы пиджаком. Когда лезли в кусты, набрались густой паутины. Она была теплая, мягкая, как тонкий шелк. «Ну, Илюшка, запуталась я совсем», — снимая паутину со лба, сказала Тоня и лукаво, озорно посмотрела на него. Одна тоненькая ниточка повисла на ее длинных ресницах. «Подожди, я сниму, — сказал он. — Только закрой глаза». Тоня послушно зажмурилась, и он поцеловал ее в доверчиво открытые, влажные губы. «А все-таки не утерпела, попробовала и калину», — сам не зная зачем, отметил он, ощутив на своих губах терпкий горьковатый привкус. А Тоня, не поднимая век, улыбаясь одними губами, тихо спросила: «Ну, теперь можно?» — «Подожди, еще с другого глаза», — тоже очень тихо, точно вдруг потерял голос или боялся, что кто-нибудь их услышит, ответил он и начал целовать ее в глаза и снова в губы…

Когда они выбрались из кустов, лес уже отряхивал тяжелые дождевые капли, снова принимая тихий и задумчивый вид.

Потом они шли домой. В волосах Тони темным нарядным огнем горели два багровых, с тонкими прожилками, листа. С листьев на волосы тянулись несколько ниток паутины. Он смотрел на эти ниточки и снова ощущал на губах терпкий привкус калины.

А солнце светило так щедро и празднично, небо было таким чистым, что не верилось, что скоро осень, что все кругом цвело, может быть, и самым богатым, но последним цветением.