Вершина Столетова
Шрифт:
Ольга отложила отчет и развернула карту, придавив верхний край ее чернильницей и пресс-папье. Еще когда-то район будет таким! А пока, пока поливной площади в колхозах еще маловато и суховей по-хозяйски разгуливает по полям и выжигает хлеба…
В свое время многие трудности казались Ольге почти непреодолимыми. Сейчас все это, заслоненное надвинувшейся бедой, выглядело таким простым и легким. Все трудное, что встречалось до сих пор, все же было по плечу человеку, хотя и не сразу, но расступалось перед его умом и работящими руками. Сейчас пришло нечто неподвластное человеку, находящееся за пределами его сил.
Ольга отпустила край карты, и она сама свернулась в трубочку.
«Неподвластного человеку нет, — любил говорить Василий. — Просто он кое-что еще не знает, а кое-что знает, да сделать не успел. А так — все ему по плечу…»
Дома, на этажерке, лежит «Власть земли» с закладками Василия. Одна заложенная страница особенно памятна Ольге.
«Вот сейчас, — написано там, — из моего окна я вижу: плохо прикрытая снегом земля, тоненькая в вершок зеленая травка, а от этой тоненькой травинки в полной зависимости человек, огромный мужик с бородой, с могучими руками и быстрыми ногами. Травинка может вырасти, может и пропасть, земля может быть матерью и злой мачехой, — что будет, не известно решительно никому. Будет так, как захочет земля; будет так, как сделает земля».
Сбоку, на полях, рукой Василия, твердым убористым почерком написано:
«Будет так, как захочет человек, будет так, как он сделает».
Ольга сидела, опершись локтями о стол и спрятав лицо в ладони. Назойливо зудела машинка Зинаиды Саввишны, точно билась где-то огромная муха.
Не работалось. Сложив бумаги обратно в стол, Ольга ушла домой.
В насквозь прогретой комнате стояла нестерпимая духота, и спалось Ольге плохо. В раскрытые окна иногда наплывали еле уловимые запахи трав, но прохлада не приходила.
Опять вспоминался Василий.
«…Завтра наш тральщик снова уходит в море, — писал он в последнем письме. — Опять будем искать и выуживать черную смерть… Сколько уже прошло, как кончилась война, а напоминает о себе и до сих пор. И до сих пор корабли не могут спокойно ходить по морским дорогам. Неделю назад наткнулся на мину и подорвался сторожевой катер… Ты не подумай, что и со мной что-нибудь может случиться. Бывает, конечно. Как-то разряжали мину, и по неосторожности одного матроса царапнуло… Ну, мне-то неосторожным быть нельзя: ведь меня ты ждешь, сын ждет…»
А на другой день Василий погиб. Погиб, обезвреживая мину, эту черную плавучую смерть, оставленную войной. Долго не верилось в это, как не веришь дурному сну. Долго мучила память о муже. Брала ли Ольга в руки какую вещь, находила ли подчеркнутую Василием строчку в книге — в памяти оживала картина их короткой совместной жизни и каждый раз больно ранила сердце. И еще, особенно на первых порах, часто напоминал о Василии Юрка. Напоминал и своими вопросами, где отец, скоро ли приедет, и своими смородиновыми глазами.
Но прошло время, и, хотя по-прежнему тяжело было сознавать, что Василия нет и такого уже не найти, жизнь брала свое, жизнь шла вперед. Порой Ольгу даже сердило, что все связанное с Василием уходит дальше и дальше, словно дымкой подергивается. Но что можно было с этим поделать?! Ольга думала, что гибель Василия — это конец всякой радости, черта, за которой уже ничего быть не могло. Но прошел год, три, пять, и жизнь перед ней по-прежнему, как и в юности, как и при Василии, лежит открытым зовущим простором.
И, глядя на сына, Ольга все чаще начинала задумываться о том, чтобы найти ему хоть не родного, хоть и не такого, как Василий, но все же отца. Сама она, конечно, никого полюбить уже не сможет, но очень плохо для мальчишки, когда он растет без отца. А Василий хотел, чтобы из него вырос настоящий человек.
С Гараниным Ольга чувствовала себя легко и просто, с Михаилом неровно: то хорошо, естественно, то связанно, неловко. И все-таки тянуло ее к Михаилу. Но ведь ей было хорошо известно, как относится к нему Юрка! Выходит, дело не только в сыне, не только в том, чтобы найти ему хорошего отца… Ольга не знала, как вести себя с Михаилом, хотела и боялась встречаться с ним.
Теперь, говорят, его снимают с работы. И снимают не за что-нибудь, а за перерасход горючего, который получился при вспашке засоленных участков. Большей несуразицы нельзя и придумать.
Ольге было горько и обидно за Михаила. Хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, хотелось быть в эту трудную минуту рядом. Только, опять же, как знать, в одной ли жалости тут было дело?
«Так что же это? — спрашивала Ольга. — Ведь не любовь же?»
И какой-то внутренний голос вопросом на вопрос отвечал: «А если не любовь, то что же?»
Когда Михаил узнал, что приказом директора МТС от должности бригадира он отстраняется, ему показалось, что диспетчер что-то напутал. Диспетчер повторил: сдать бригаду Житкову.
В это время в вагончик вошел Пантюхин и сказал, что у него искрит магнето и мотор не заводится. Михаил поспешно вышел вслед за Пантюхиным, машина которого стояла здесь же, у вагончика, на заправке, и начал регулировать магнето.
Через полчаса все было готово. Но не успел Михаил отойти от трактора, как со своего участка прибежал Зинят.
— Товарищ бригадир, троит!
Теперь только Михаил вспомнил о разговоре с диспетчером и усмехнулся: бригадир! Уже не бригадир… Так сказал он и подошедшему Ихматуллину:
— Сейчас наладим, Зинят. Только я уже не бригадир.
Трактористы с веселым недоумением поглядели на Михаила, и по взглядам этим он понял, что ему не верят: шутки шутишь.
— За бригадира будешь ты, Филипп Васильевич. Приказано тебе сдать все дела…
Житков первый понял, что Михаил не шутит.
— Так, — тихо, как бы про себя сказал он. — Значит… да нет, не может быть. Неужели инженер настоял на своем? И неужто он думает, что я или кто другой этого ухаря в бригаду возьмет?! Словом, так: поработать мы пока без тебя поработаем, а принимать я ничего не буду. Сегодня я от тебя, завтра ты от меня… Поди, ошибка какая-нибудь вышла.
— Ошибка или не ошибка, а вот так! — Михаилу хотелось поскорее кончить невеселый этот разговор. — Пойдем, Зинят.
Ихматуллин работал на культивации. Трактор был покрыт толстым слоем пыли, как шубой. Михаил проверил клапаны, свечи. Электроды второй свечи оказались забрызганными маслом.
— Промой в бензине и ставь, — распорядился Михаил. — Проверь, не многовато ли масла в картере. А завтра с утра остановим… остановишь, — поправился он, — заменишь поршневые кольца. Там в вагончике, в углу, запасные лежат… Ну, заводи!