Чтение онлайн

«Сколько недобора! Сколько пудов, сколько тонн ушло мимо закромов!..»

Колхозники хорошо знают, каким она приняла артельное хозяйство, как, недосыпая ночей, подымала его, ставила на ноги. Все знают, как бережет она артельную копейку, как старается выкроить лишний грамм хлеба на трудодень. Знают, что вся ее теперешняя жизнь, цель ее и смысл — в колхозе. Всё это они знают. Знают и все-таки не простят… Эх, если бы чуть побольше знала она эту агрономическую грамоту!

На ток шла Татьяна Васильевна медленно. Во всем теле, особенно в ногах, чувствовалась чугунная усталость.

«А ведь это старость. В беготне оно, время, летит незаметно, а годы-то сказываются. Старею…»

На току, около хлебных ворохов, кладовщик читал что-то кучке колхозников.

— Про нас, — подавая Татьяне Васильевне районную газету, сказал кладовщик — маленький, толстый бородач. — Первыми начали сдачу хлеба.

Татьяна Васильевна не стала читать газету: так ли уж важно это, когда колхоз столько тонн потерял безвозвратно! Никто уже не повезет эти тонны ни на элеватор, ни в колхозные сусеки. И пусть урожай в «Победе» по нынешнему засушливому лету не хуже, а может, лучше, чем во многих других артелях, — что из этого?

— Ну и жох, однако, этот райкомовец! — продолжал кладовщик, когда все разошлись по местам. — Надо же придумать! Зерно, говорит, оно ведь немеченое.

— Какое зерно? — устало спросила Татьяна Васильевна. — Что ты болтаешь некряду, Панкратыч?

— Да то самое, которое на элеватор первым рейсом отправили. Из амбара.

— Из какого еще амбара? Да ты что сегодня, выпил, что ли, или солнцем тебя припекло?

— Солнце тут, Татьяна Васильевна, ни при чем, — обиделся Панкратыч. — А зерно из амбара насыпалось с твоего согласия…

Оказалось, что Сосницкий в первый день уборки пришел утром на зерновой склад и сказал, чтобы кладовщик насыпал две машины сухого зерна прошлогоднего урожая, а как только хлеб начнет поступать с тока, сразу же пополнить закрома. Кладовщик понял, что значит «зерно, оно ведь немеченое», и спросил только, есть ли на этот счет разрешение председателя. Сосницкий сказал, что есть, что с председателем они договорились еще накануне.

— Сообразил, ничего не скажешь! Пока другие сушкой занимались, мы уже на элеватор въезжали.

Татьяна Васильевна поднялась с весов, на которых сидела, и, ничего не ответив кладовщику, пошла с тока.

«Так вон оно что! Вон что за многозначительное «если постараться — не опередят». Ну, постарался! Спасибо! Можно считать, что «вытягивание» колхоза началось… Ах ты, фокусник, чтоб тебе пусто! Ах ты, деляга окаянный!..»

Она долго мысленно отчитывала Сосницкого. А когда поняла, что ей к тому же придется обо всем этом молчать, чтобы не срамиться перед всем районом, разозлилась еще больше. «Успел уж и в газете раззвонить, теперь никому и не заикайся, ходи в передовиках, если не хочешь, чтобы тебя на смех подняли».

Дорога в село лежала мимо участка, на котором работал «Сталинец». Там творилось что-то непонятное. Комбайн на середине гона перестал косить и, подняв хедер, двинулся поперек участка к дороге.

Татьяна Васильевна ускорила шаг: «Уж опять что не случилось ли с этими проклятыми цепями?»

На мостике рядом с комбайнером стоял Сосницкий. Следом шли Хлынов с Галышевым и недавно приехавшая в колхоз студентка-практикантка.

Татьяна Васильевна стала на пути трактора и махнула рукой. Агрегат остановился.

— Что случилось?

— Все в порядке, Татьяна Васильевна, — ответил за комбайнера Сосницкий. — Только уж больно намолоту мало! Так недолго нам и первенство потерять. Начать-то мы начали, а сегодня по вывозке кое-кто нас уже и обгонять стал. А с того участка, — Сосницкий показал на дорогу, — мы сегодня же к вечеру знаешь сколько двинем на элеватор!

Татьяна Васильевна поняла все с первых же слов. Она поняла и то, о чем Сосницкий не говорил: Хлынов с Галышевым были против переброски комбайна, а агроном-практикантка не знает, чью же сторону занять.

Много «двинуть» хлеба на элеватор Сосницкий собирался с семенного участка ржи — лучшего среди озимых хлебов, добротно унавоженного. Хлеб там был действительно сильнее, наливнее. Но до полного созревания ему следовало постоять еще денька два-три. Начатый же участок завтра-послезавтра начнет высыпаться.

— Ты бы, товарищ Сосницкий, слез на землю, — негромко, стараясь сдержать себя, сказала Татьяна Васильевна. — Чего на машине толкаться, людям мешать? — А когда Сосницкий подошел к ней поближе, внимательно, как бы в раздумье, посмотрела на него. — Это хорошо, конечно, что ты помогаешь нам вытягивать колхоз. Можно сказать, даже спасибо за это. Только… только ведь у тебя, надо думать, и других забот по горло. А мы, мы как-нибудь уж сами… Первого места не займем — третье займем. Но займем по-честному, без фокусов… В этом участке, если хочешь знать, завтрашнее богатство нашего колхоза, а ты им дневную сводку хочешь подкрасить. Не дам! Тебе эта рожь — заплатка на отчет, а у меня она вот здесь, в сердце. Она мне, может, по ночам во сне не раз виделась… Э, да что с тобой говорить, все равно не поймешь!

Опять слезы подкатили к горлу, но Татьяна Васильевна сдержалась.

— Заводи, Илья Ефимович. Дожинайте, что начали.

Сосницкий не сразу нашелся, что сказать. Его красивое лицо судорожно передернулось и застыло в натянутой улыбке.

— Я, конечно, не хотел бы вмешиваться в ваши распоряжения, — все еще не зная, то ли продолжать улыбаться, то ли принять строгий, начальственный вид, сказал Сосницкий, — но вы забываете, что…

— Я все помню, — не дав договорить ему, ответила Татьяна Васильевна и, чтобы избежать длинных поучений, добавила: — Тот участок, попросту говоря, еще зелен.

— Агроном, однако, считает, что он вполне готов для уборки, — уже оправившись, важно возразил Сосницкий. — Тоня, скажи!

Девушка-практикантка выступила вперед и сбивчиво, неуверенно начала говорить что-то насчет восковой спелости.

— Не надо, голубушка, не трудись, — прервала ее Татьяна Васильевна. — Уж что другое, а поспел хлеб или не поспел — это я получше самого образованного агронома знаю. Этот комбайн, может, столько еще не скосил его на своем веку, сколько я серпом сжала…

Агрегат медленно развернулся.

Сосницкий с агрономом остались на дороге, а Татьяна Васильевна с Хлыновым и Галышевым пошли вслед за комбайном.

— Бригадиром себя считаешь, — сердито сказала Татьяна Васильевна Галышеву, — а машинами незнамо кто командует. Где так больно лютой, а тут слово сказать боишься.

— Товарища Сосницкого словами не прошибешь, — невесело улыбнувшись, ответил Галышев. — Он человек дела.

Татьяна Васильевна понимала, что бригадир с Хлыновым ни при чем, что Сосницкий просто-напросто не послушался их, а ведь он как-никак представитель райкома, но столько злости поднялось в ней, что она готова была обругать кого угодно.