Чтение онлайн

Дом, где жили Вера и Борис Георгиевич, был самой обыкновенной на вид пятиэтажкой, окна выходили на проспект Ленина. Весь первый этаж когда-то занимал гастроном «Центральный», и сюда приезжали со всего города, чтобы купить колбасы или зефира, которые здесь «выбрасывали» чаще, чем в захолустных магазинах городских окраин. Теперь магазин умещался на площади своего бывшего кафетерия. «Центральный», как «Титаник», почти сразу утонул в бурном море рыночных перемен. На плаву остались не гиганты, а расторопные маленькие суденышки: в бывшем колбасном отделе располагался обувной, в кондитерском – магазин сотовых телефонов, а в овощном и бакалейном разместился ресторан быстрого питания. В общем, обитателям дома вряд ли можно было позавидовать: с одной стороны под окнами гремел трамвай и вечно стояли в пробке машины, со двора неустанно сновали грузовички, подвозившие коробки с товаром.

Те, кто мог, давно уехали из старого дома в места более комфортные для проживания, но Вера и Борис Георгиевич были привязаны к своей квартире. Здесь прошла целая жизнь, сюда Верочку принесли из роддома, а главное, на последнем, пятом этаже были оборудованы мастерские – просторные, с окнами от пола до потолка. При советской власти подобные мастерские полагались лишь членам Союза художников, да и то далеко не всем, а самым избранным. Получить в свое распоряжение квартиру в этом доме и мастерскую на пятом этаже для любого художника было равносильно прижизненному признанию классиком. Поэтому от квартиры с мастерской никто при жизни и не отказывался. В собственность мастерские оформлять не разрешали, за аренду в последние годы приходилось платить деньги, и не малые. К тому же теперь Борис Георгиевич едва поднимался на свой четвертый этаж и все реже выбирался на улицу. Но в семье и речи не заходило о том, чтобы переехать или просто отказаться от мастерской. Да Вера и понимала, что папа чувствует в себе силы жить, пока у него есть возможность каждый день уходить к себе в мастерскую, рисовать этюды, наброски, просто приводить в порядок старые холсты.

Вот и сейчас, нарядившись в брюки и ковбойку, Борис Георгиевич решил перебраться в мастерскую, чтобы хоть чем-то занять себя до прихода гостей. Он почему-то волновался, даже руки немного дрожали. Признаться, давненько никто не обращался к нему с заказами. Да и вообще не вспоминал о том, что есть такой художник Борис Максимов, заслуженный, между прочим, художник России, и в свое время у него отбоя не было от почитателей таланта. Устраивались выставки – и персональные, и международные. Столько лет прошло, а люди, оказывается, помнят!

– Лина, а твой брат поверит… в нашу легенду? – подбирая слова, осведомилась Милица Андреевна, когда дамы подошли к подъезду.

– И не сомневайся! – заверила ее Лина Георгиевна. – Боречка верит вообще всему на свете. Особенно в последние годы. Я же тебе рассказывала, как он в карты играл – смех, да и только! Но иногда случаются ужасные вещи. Я тебе не рассказывала, что их с Верой ограбили пару лет назад? Представь, пришли двое молодых людей, заявили, что Борису, как инвалиду войны, полагается пятидесятипроцентная скидка на оплату домофона. Он их впустил, они попросили принести паспорт и заполнить заявление. Один диктовал, а второй… Пока Боря писал, этот негодяй прошел в комнату и собрал все драгоценности и деньги. А за домофон они и так платят половину от пятидесяти восьми рублей в месяц. Только Борис мог поверить в историю со скидкой.

– И не нашли? – ахнула Милица Андреевна. – Надо было мне позвонить, у меня знакомые есть. Хотя теперь, конечно…

– Не нашли, – вздохнула Лина Георгиевна. – Лучше бы они тогда и эту брошь проклятую забрали! Нет, ее-то как раз оставили. Она была приколота к платью, которое висело в шкафу. Чистая случайность. И китель Борин с орденами там висел. Пропажу вещей они с Верой пережили, а вот если бы украли ордена – я не знаю, что стало бы с Борей.

– Господи, – вздохнула Милица Андреевна. – Какие люди живут на свете! Ничего святого! И мы вот тоже… обманывать собрались.

– Так мы ради хорошего дела! – горячо возразила Лина Георгиевна. – И потом, не могу же я ему вот так прямо сказать, что ты… ну… как бы из милиции. То есть расследуешь. Да и Верочка не велела ему сообщать.

И ее собеседнице не оставалось ничего иного, как согласиться.

– Проходите, Милица Андреевна! – пригласила Лина Георгиевна, открывая дверь своим ключом и предусмотрительно переходя на «вы». – Боря! Борис! Мы пришли! Не слышит… Наверное, опять в мастерской, сейчас я к нему постучусь, чтоб выходил. Мы стараемся его не беспокоить, когда он работает. Но он нас наверняка заждался. А ты… вы проходите, проходите, гостиная направо. Вот тапочки.

– Давай на «ты», – прошептала Милица Андреевна. – А то я собьюсь.

Она послушно надела предложенные тапочки, прошла по коридору и нерешительно остановилась на пороге. Честно говоря, она не ожидала, что обстановка дома, где живет известный, пусть даже в прошлом, художник и куда она попала в связи с пропажей драгоценной броши, окажется столь… узнаваемой. Почти такой же, как и у самой Милицы. Стоявшие в углу диван и кресла были изрядно потертыми, как и их ровесники – одинаковые пледы, призванные поберечь обивку. Ближе к окну стоял раздвижной обеденный стол в окружении четырех новых стульев с клетчатыми подушечками на сиденьях. Напротив красовалась полированная мебельная стенка. Когда Милица Андреевна была молодой, она тоже мечтала о такой, но их давали по записи ветеранам войны или профсоюзным активистам. В общем, ей стенки не досталось. Но с тех пор, как эти стенки вошли в моду, прошло уже лет тридцать, если не больше. На полу лежал видавший виды ковер, пианино тоже было стареньким, правда, на нем в отличие от стенки не было пыли. Милица Андреевна неодобрительно покачала головой. Похоже, до сих пор не знакомая ей Вера уборкой занималась нечасто и без особого энтузиазма.

На потолке играла солнечными зайчиками чешская хрустальная люстра – уж ее-то Милица Андреевна тоже ухитрилась купить году, кажется, в семьдесят восьмом. Люстра верой и правдой служила Милице Андреевне до сих пор. Видимо, хозяева квартиры тоже не особенно заморачивались насчет интерьера: стоит мебель, не разваливается, и ладно. Кстати, здравая позиция – неожиданно развеселилась Милица, вдруг почувствовав себя как дома. Это впечатление усиливало и то, что все полочки, полки и прочие поверхности, включая часть стола, были заставлены книгами. Хозяева явно держали их не для красоты и часто брали в руки. Зато хрустальных ваз (еще один привет семидесятым) и прочих ценных безделушек не наблюдалось. Телевизор тоже отсутствовал, а на стенах висели картины в простых деревянных рамах.

– Что ты на пороге стоишь? – воскликнула Лина Георгиевна, деликатно подталкивая гостью вперед. – Проходи, Борис сейчас придет. Руки от краски отмоет. Ох и не любит Вера прибираться! – Она покачала головой и провела пальцем по поверхности стола. – Я уж ей скажу!

– Это работы Бориса Георгиевича? – поинтересовалась Милица Андреевна, подходя поближе и рассматривая картины.

– А зачем нам чужие, если свой художник в доме есть? – улыбнулась Лина Георгиевна. – Это Верочка… ей тут лет восемнадцать. Это сам Борис. А это жена покойная, Муза Леонидовна. Она была гораздо младше Бори. Вообще-то, она была его ученицей. После войны Борис пришел работать в школу учителем рисования, а Муза тогда училась в десятом классе. Она окончила педучилище, вернулась в школу. Он только тогда и признался ей в любви. Они поженились, но детей долго не было, а потом родилась Вера. Поздний ребенок, все были счастливы. Кто же знал, что Муза уйдет так рано, оставит и Борю, и Верочку… Они уже пятнадцать лет живут вдвоем, Вера очень предана отцу. Она замечательная дочь, и они очень любят друг друга.

Милица Андреевна смотрела на портрет молодой женщины с не очень красивым, но одухотворенным лицом, – Муза стояла около классной доски, на которой мелом, четким учительским почерком было написано: «1 сентября». Да, конечно, несправедливо. Если бы она была жива, жизнь дочери сложилась бы иначе, ей не пришлось бы посвятить себя уходу за стариком отцом, тяжело переживающим свое вдовство. А смеющаяся Верочка в простеньком белом платье и с венком из маков и васильков на голове была чудо как хороша!

– Здравствуйте!

Милица Андреевна обернулась: в дверях стояли Лина Георгиевна и пожилой мужчина. Да, именно так, потому что слово «старик» к Борису Георгиевичу не подходило: он был высок (сестра едва доставала ему до плеча), сухощав, спину держал прямо. Седые волосы, зачесанные со лба наверх, не спешили покинуть голову хозяина – впору иным молодым позавидовать. А не по-стариковски яркие синие глаза смотрели весело и как бы подзадоривали – ну что, не ожидала, голубушка? Думала, дед на ладан дышит? А он, извольте видеть, ковбой. Линялые, явно любимые джинсы и новенькая рубашка в крупную бело-синюю клетку свидетельствовали о том, что и дочь не считает папу стариком, которому полагается носить байковые рубашки в паре с пижамными штанами.