Верю – не верю
Шрифт:
– Мы пойдем ставить чайник, – поспешно заявила Вера, едва удерживаясь от смеха. – Вадим, покажи папе, он вообще ни одной ноты не знает, умудрился за всю жизнь со мной не запомнить.
На самом деле ей просто хотелось, уединившись с подругами в кухне, продолжать хвастаться. Что она и не преминула сделать даже в присутствии просочившейся в кухню Милицы Андреевны. Она рассказала, что Вадим работает вместе с ней в районном доме творчества и руководит ансамблем, дети его очень любят. Он пробует писать музыку, но ее, Веры, почему-то стесняется и от нее это скрывает. И главное – тут Вера понизила голос и сделала паузу, чтобы все слушатели могли оценить важность сообщения, – главное, они с Вадимом собираются пожениться! В марте, потому что это уже весна, а все хорошие и важные дела надо начинать именно весной!
Маша, восторженно взвизгнув, бросилась целовать Веру, Милица Андреевна ахнула, изобразив удивление, хотя для нее давно уже все было шито белыми нитками, учитывая телефонные донесения Лины Георгиевны. Арина тоже улыбнулась Вере, но потом улыбка погасла, и она тихо спросила:
– Вера… Я все хочу спросить тебя… вас. – Она обернулась к Милице Андреевне, как бы ища поддержки. – Вы нашли брошь?
После паузы ответила Вера:
– Нет. Я не знаю, куда она подевалась. Я спросила у Вадима. Он дал мне честное слово, что он… ни при чем. Вадим даже не знал, что она дорогая. Думал – бижутерия, мужчины не разбираются в подобных вещах.
– И ты ему поверила? – промолвила Арина. – Вера, ты просто святая. Или дура. Неужели…
– Не надо ничего говорить, – попросила Вера. – Мы тут про Рахманинова вспоминали. Вот я про него недавно читала: его жена всегда застегивала ему ботинки, чтобы он, не дай бог, не повредил руки. Знаешь, я тоже так люблю руки Вадима – каждую венку, каждый узелок на пальцах, что готова застегивать ему ботинки. Это трудно объяснить, я и сама раньше не понимала. А теперь… Все живы-здоровы, я вас всех люблю. Это главное, честное слово. А папе я сказала, что брошь забрали на выставку и что выставка будет целый год ездить по разным городам. Давайте больше не будем об этом. Ой, а чайник-то я так и не поставила!
Полтора недовышитых снегиря уже давным-давно были безжалостно заброшены обратно в ящик. Вот уже вторую неделю Милица Андреевна азартно и увлеченно вышивала узор для диванной подушки: кукольно-красивые жених и невеста, держась за ручки, смотрели друг на друга. Их окружали розочки в форме сердечка. Милица Андреевна, отродясь не умевшая шить, договорилась с Линой Георгиевной, что та сошьет подушечку нужного размера, тоже в форме сердечка, и потом они вместе украсят ее вышивкой влюбленной парочки. Но саму картинку ей непременно хотелось сделать своими руками, подарить непокупное, чтобы они поняли, как тепло и хорошо Милица Андреевна к ним относится.
После принятого Верой решения, после того, как она самоотверженно и без колебаний бросилась спасать Вадима, Милица Андреевна прониклась к ней симпатией и уважением. Вероятно, кто-то считал, что Вера поступила опрометчиво, но не Милица Андреевна. Лучше поверить виноватому, чем погубить недоверием невиновного – именно этого девиза она придерживалась в работе с трудными мальчишками. Уж она-то на своем опыте знала, как часто буквально на глазах менялись самые пропащие парни, надо было только в них поверить и помочь им. Милица Андреевна сама всегда так делала, и никогда потом не жалела, даже если порой и обманывалась в своих ожиданиях. Конечно, Вадим не мальчишка…
Милица Андреевна закрепила желтую нитку, которой закончила вышивать выбивающиеся из-под фаты пышные локоны невесты, и полюбовалась результатом. Старательно шевеля губами, пересчитала крестики на прическе жениха и вдернула в иглу черную нитку. Она, в душе смеясь над собой, отчего-то старалась вышивать его и ее поочередно: ей платье – ему костюм, ей локоны, ему – прическу. Словно они были настоящими и могли обидеться. Работа продвигалась, и к свадьбе, назначенной на первое марта (Вере непременно хотелось, чтобы весной!), она наверняка успеет закончить. Кто бы мог подумать, удовлетворенно вздохнула Милица Андреевна, что в ней открылись такие способности!
Вышивание нравилось ей еще и тем, что, работая иголкой, она могла предаваться размышлениям. Хотя и не всегда они были наполнены оптимизмом. Так и не найденная брошь, о которой Вера запретила вспоминать, все же не шла у Милицы Андреевны из головы. Почему брошь, хранившаяся в семье Максимовых сорок с лишним лет, пропала именно с появлением в их доме Вадима? Почему Маша упорно скрывает своего очередного поклонника, одаривающего скромную продавщицу бриллиантами? И на какие деньги ее дочь живет и учится в заграничном университете? Почему Арина старательно избегает Вадима и, по словам Веры, находит любые предлоги, чтобы не приходить к ним домой? Может, она узнала о Вадиме еще что-нибудь плохое? Да и сама Милица Андреевна, следует признать, недалеко продвинулась в своем расследовании.
А все же Вера права: не всегда стоит докапываться до правды. В конце концов, есть вещи и поважнее, чем правда: спокойствие близких, доверие, любовь. Если ими приходится расплачиваться за правду, то это непомерно высокая цена.
Шевелюра жениха была готова, и Милица Андреевна искала в коробочке с мулине бледно-голубые нитки, чтобы вышить тень на невестиной юбке, когда зазвонил телефон:
– Милица? Это Лина. Беда у нас. Боря… Боречка сегодня умер.
Бориса Георгиевича хоронили на Зареченском кладбище. Еще с советских времен здесь хоронили ветеранов войны, чиновников, артистов, деятелей культуры. Оно было прибранным, ухоженным, с расчищенными от снега дорожками и дорогими памятниками на могилах. Его охраняли от вандалов и даже построили при входе церковь. Впрочем, родные начинали находить во всем этом утешение лишь некоторое время спустя после прощания с близким человеком. А пока они не замечали ничего, как и злого февральского ветра, который метался между сосен и горстями бросал людям в глаза колючий снег.
На кладбище пришло неожиданно много людей. То есть неожиданно для Милицы Андреевны. Она-то, глупая, считала, что человека, почти дожившего до девяноста лет, еще при жизни подзабытого, придут провожать в последний путь мало людей. Но не вспоминали – еще не значит, что забыли. Бориса Георгиевича, храброго солдата, встретившего войну под Брестом, хорошего художника, доброго и порядочного человека, любили и помнили. Говорили добрые слова, несли и несли цветы.
Вера едва стояла, держась за Вадима. Как она устояла бы, если не он, вдруг с острой жалостью подумала Милица Андреевна. Она плохо понимала, что происходит, всем распоряжались Арина и Маша. Лина Георгиевна на кладбище прийти не смогла – с утра увезли на «Скорой помощи» с гипертоническим кризом. Вадим с самого утра, как Милица Андреевна их увидела, держал Верину руку в своей, поддерживал на ступеньках, как мог, укрывал от ветра. На лице его читалось неподдельное страдание. Он понимал, что не в силах помочь Вере, она должна это пережить, но хорошо помнил, как земля уходила у него из-под ног, когда он вот так же прощался с единственным родным человеком.
«Мама была для него всем, и когда ее не стало, он… не справился с этим. Я его понимаю. Я тоже не представляю, как я смогу жить… без папы», – вспомнила Милица Андреевна слова Веры. Вот жизнь все и расставила по своим местам: Вера тогда сделала свой выбор, и теперь рядом с ней родной человек, который изо всех сил старается загородить ее собой от ледяного пронизывающего февральского ветра.
– Двух дней не дожил до свадьбы, – всхлипнула за плечом Милицы Андреевны Маша. – Вера весной хотела, я говорю, да зря вы тянете, первое марта – все равно не весна, холодина, а она – весной, и все тут. Знала бы… Он так мечтал… Какая теперь свадьба…
Маша заплакала. Милица Андреевна погладила ее по руке, помолчала и тихо сказала:
– Свадьба – не так уж и важно, Машенька. Важно, что они вместе. Вместе легче.
Через две недели Лину Георгиевну выписали из больницы. Она решила временно пожить у Веры. Точнее, Вера, не слушая слабых возражений тетки, прямо из больницы привезла ее к себе. Милица Андреевна пришла навестить подругу, помочь Вере, поддержать. Хотя ее и не приглашали специально, она уже чувствовала себя своим человеком в этой семье, пережившей на ее глазах много радостных и печальных событий. Вера, похоже, чувствовала то же самое и обращалась с Милицей Андреевной без церемоний, полагающихся в присутствии посторонних. Милица Андреевна была ей за это очень благодарна. Странно, но в осиротевшей семье Веры и Лины Георгиевны она ощущала себя более своей, чем в семье сына и невестки. Там были вежливы и внимательны, но не более. А здесь она была нужна.