Чтение онлайн

– Думаю, мы должны отвезти ее в усадьбу Виттельбрандта. – С готовностью отвечал он, походя на пойманного с поличным преступника. При спорных обстоятельствах, он наверняка убил бы меня за эту скрипку, если бы я и так не была смертельно больна. Порой я опять приходила к мысли, что он втянул меня во все это только для того, чтобы поминать меня с этой исторической ценностью подмышкой.

– Надеюсь, вы не скоро уходите? – Прабабушка всплеснула руками и суетливо засеменила на кухню, крича по дороге. – А варенье!

– Мы погостим еще пару часов. – Отвечала я, игнорируя торопящие меня жесты Коли. – Это моя бабушка, – шептала я ему, – у которой я не появлялась шесть лет. Усмири свои поисковые амбиции.

Коля обиженно фыркнул и ушел в гостиную. Я осталась одна, держа в руках орудие своего убийства, запланированного век с лишним тому назад. У Виттельбрандта была своя усадьба! Мне с нетерпением хотелось попасть в это место. Наверняка там хранился портрет хозяина, и я с удовольствием бы взглянула этому портрету в глаза. Мысли о Викторе Виттельбрандте исчезли в момент, когда в комнату вновь вошла прабабушка, потому что никто в мире, даже знаменитый скрипач, от инструмента которого зависела моя жизнь, не дороже малинового варенье горячо любящей прабабушки, которую я не навещала долгие два года.

Коля пришел к столу натянутым, как скрипичная струна. Прабабушка заметила это и, встретив его теплой, приветливой улыбкой, предложила сливок к чаю. Коля отказался. Тогда прабабушка стала рассказывать, что в молодости сама играла на скрипке, что инструмент Виттельбрандта чудесен в звучании и как бы невзначай упомянула о парочке нотных тетрадей, доставшихся ей от свекрови, с композициями, автором которых был сам Виктор Виттельбрандт.

– Покажете? – Вспыхнул Коля.

– Для начала выпей-ка чаю, внучок. – Назидательно отвечала прабабушка. – Откушай варенья. А я пойду, поищу, авось тогда и найдется.

Пока в кладовой прабабушка искала ноты, Коля уничтожил пол литра варенья чуть ли не залпом.

Скрипка и ноты были у нас. Семерка набрала скорость 130, но казалось, что мы летим с невероятной скоростью. В уши задувал ветер, отчего у меня разболелась голова и начало тошнить. Глаза Коли нервно блестели, он сиял от радостного возбуждения и казался мне бесстыдным.

– Прошу тебя, сбавь скорость. – Из-за шума езды говорить приходилось напряженно.

– Извини. – Он понимающе взглянул на меня, и машина убавила ход.

Я раздражалась, осознавая, что чувство это неоправданно. В глубине души было даже радостно, что Коля вытащил меня из привычной среды, даже если все наши с ним поездки в итоге окажутся напрасными. Через три дня мне нужно было явиться домой к родителям, где меня должны были повести на очередной осмотр, а затем отправить на неделю в столичную клинику. Меня лечили от онкологии, бесконечно проверяли на гормоны, искали паразитов, подозревали в анорексии и еще множество всего. Я звезда мировой медицина и с каждым днем все больше призрак, чем вчера. Слабость, боли, жажда, судороги, онемение и сон, переходящий в обмороки и обратно – мои последние шесть лет жизни. Прогнозы разные. Порой я отдаю предпочтение врачам, которые в своих диагнозах продлевают мне жизнь, а порой – наоборот, лучше те, кто сокращают срок моих мучений. Жизнь моя давно превратилась в большой медицинский эксперимент. Вот и Коля стал автором одного из опытов, решив поискать лекарство в прошлом.

– Невероятно! Ноты самого Виктора Виттельбрандта. – Нарушил он молчание, чередуя взгляды на меня и на дорогу.

– Здесь нужно аккуратнее. – Я указала взглядом на могильный венок впереди у обочины. – Мне-то все равно, но тебе еще следует быть осторожным.

– Зачем же ты тогда поехала со мной, если все равно?

– Не знаю.

Мне хотелось поговорить с ним как-нибудь по-другому, но я так устала от одной мысли предстоявшего пути, что не стала даже пробовать завязать разговор. Воодушевление Коли было приятным со стороны, но разделить это чувство я не могла – в моем сердце для него не было подходящего места. Только я закрыла глаза, как меня опять затошнило и пришлось останавливаться. Выражение лица Коли стало встревоженным и мрачным. Мне даже не пришлось ничего предпринимать, чтобы поглотить радость его мечтаний реальностью своей болезни, еще одним симптомом которой определенно было – мучить всех вокруг.

– Как скоро мы доберемся? – Спросила я Колю, когда мы вновь поехали.

– Усадьба располагается в селе Лебединая песня. Туда ехать еще минут двадцать.

– Говорящее название.

– Да уж. – Мне нравилось в Коле то, что с ним можно было шутить над моим положением без скрытых оттенков жалости в сердце собеседника. – Когда-то эта усадьба принадлежала мужу Марии Дмитриевой.

– Моему дедушке? – Я впилась в Колю взглядом. В ответ он спокойно улыбался, будто бы то, что усадьба Виттельбрандта относится к моей фамилии, был так себе факт. В ответ он только кивнул мне. Я молчала, ожидая продолжения, которого не было.

– И? – Нетерпеливо протянула я.

– И ничего. – Коля пожал плечами. – Согласно биографии Виттельбрандта, он купил свою усадьбу у главы городского собрания. Теперь, конечно, понятно, что Вячеслав Лопухин обменял усадьбу на скрипку.

– На эту скрипку? – Коля засмеялся после этого вопроса. Наверное, я сильно нелепо нахохлилась от негодования. – Насколько большая усадьба? – Усмиряя свой пыл, я интуитивно приняла наиболее сдержанную позу, но в ответ Коля опять рассмеялся.

– Большая. – Отвечал он. – Но это все равно не имеет никакого значения. После смерти Виттельбрандта, все здания и земли усадьбы приватизировали Советы. В начале, там был дом культуру, потом и до сих пор – санаторий.

– И ты ничего мне не сказал. – Как бы себе говорила я, пытаясь укомплектовать в голове услышанное.

– Я не хотел тебя тревожит. Ты нервная. Но то, что следует ехать к твоей прабабушке, и что скрипка может находиться где-то в вашей семье – это я знал из информации о продаже усадьбы.

Молча, я пыхтела, стараясь утихомирить разбушевавшееся дыхание, чтобы не разболелись спина и грудь. Мы проехали высокие холмы песка, загораживавшие строительные площадки, затем за окном долго мелькали поля, огороженные посадками тополей и берез, редкие домики с надписями «Кабачки. 250», «Морковь. 100» , за табличкой «Ямская степь» подул сильный ветер, небо затянуло тучами и хлынул дождь такой силы, что казалось машину Коли вот-вот унесет, но семерка, смахивая с лобового стекла скрипевшими дворниками мутные волны воды, уверенно плыла под ударами ливня. Впереди все было сплошь белым, встречные машины давали нам пять струями луж, вылетавших из-под их колес. Так продолжалось еще несколько километров и вдруг дождь резко перестал, тучи таяли изнутри, открывая пропитанные солнечным светом белоснежные облака, под еще темным небом справа сияло ярко-желтое поле подсолнухов, а слева, под отвесным склоном, стояли тонкие голые стволы сосен с пышной кроной у самых верхушек, на уровне глаз они походили на коричные палочки . Впереди показалась табличка «Лебединая песня».

Санаторий назывался так же, как и село. Благодаря частым указателям, найти его не составило большого труда.

Когда мы въехали внутрь усадьбы, справа нам открылся сверкавший на солнце пруд с четырьмя белопарусными яликами; справа двухэтажная церковь, от которой вдаль, рисовались сад и роща, соединенные в обширный парк с цветущими аллеями и живописными павильонами. Взяв футляр со скрипкой и коробку с нотами, мы направились к воротам. Шли молча: я в эстетическом восхищении, Коля в исследовательском предвкушении, но оба мы сошлись в чувствах, когда увидели белокаменный двухэтажный дворец, сиявший в волнах солнечного света.

– Так, – оглядываясь, сказал Коля, решая, что делать дальше, – теперь нам надо бы войти.

– Надо бы.

По ступенькам к двери я поднималась с тяжелым сердцем. Мне вдруг представилось, как расставался Вячеслав Лопухин с этими местами и как сильно любил он Марию, если ее желание было для него дороже усадебной роскоши.

Внутри дворца, у входа, располагалась вахта, которую вела тучная женщина с презрительным взглядом. Она медленно и внимательно посмотрела на нас, состроила кислую гримасу и с чувством нараставшего раздражения спросила: «Куда это?»