Виктор
Шрифт:
Я паркую свою машину у склада, где пара моих охранников ждет снаружи у большой металлической двери. Набираю код на клавиатуре и открываю дверь. Она открывается с громким скрипом, привлекая внимание всех присутствующих. В центре просторного помещения, на стуле, с опущенной головой и в мокрых от мочи штанах, сидит Дмитрий, связанный по рукам и ногам.
Дверь с грохотом захлопывается за мной, и эхо разносится по большому пустому пространству. Единственными предметами в открытой зоне являются большие ржавые балки, разбросанные по всему периметру, и рассыпавшаяся по полу грязь. Константин подходит ко мне, протягивая пару кожаных перчаток. Я надеваю их и сжимаю кулаки. С ухмылкой встаю перед Дмитрием, который пытается отстраниться, но, будучи привязанным к стулу, ему это сделать трудно. Из жалости я присаживаюсь перед ним. Запах немытого тела почти вызывает у меня рвотный рефлекс.
Я наклоняю голову, когда он поднимает свое бледное лицо, все еще избегая зрительного контакта.
— Привет, предатель, — начинаю я.
Он смотрит на меня прищуренными глазами.
— Я всего лишь навожу порядок, — выплевывает он, довольно храбро для связанного человека, находящегося под наблюдением нескольких вооруженных людей. Возможно, он смирился с мыслью, что умрет независимо от того, заговорит он со мной или нет.
Я вздыхаю.
— Принесите стул, — приказываю, не сводя глаз с Дмитрия. На его лице мелькает страх, но он выпрямляет спину.
Двое моих охранников вносят большой деревянный ящик и открывают его. Железный стул. Я всегда был неравнодушен к средневековым пыткам; в конце концов, они давали результаты. Но стул? Это медленная и болезненная смерть. Одно из моих лучших изобретений.
— Нет, ты не можешь этого сделать! — Дмитрий борется в своих оковах.
Константин встает рядом со мной.
Когда я разрезаю веревки, Дмитрий пытается напасть на меня, но я готов и бью, ломая его ребро. Он сгибается пополам, хватаясь за бок.
Мы тащим его, пока он кричит в знак протеста. Но я не слушаю. Закрепляем его на стуле, и маленькие железные гвозди вонзаются в его кожу. Мы пристегиваем его за запястья и щиколотки, а также фиксируем ремень на груди.
— Тебе есть что мне сказать? — спрашиваю, приподнимая бровь.
Он плюет мне под ноги: — Я ничего тебе не скажу.
Протягиваю руку одному из охранников, который передает мне гаечный ключ, и затягиваю ремни ровно настолько, чтобы потекла кровь. Он замирает, кажется, понимая, что чем больше двигается, тем хуже для него.
Я усмехаюсь. Это только начало.
— Может быть, ты заговоришь, если я приведу твою сестру, и она сядет напротив тебя. На такой же стул, — я улыбаюсь с намеком, зная, что он сдастся. Слова на вкус как пепел, но ее имя заставит его говорить.
Он смеется, удивляя меня.
— У меня нет сестры, — Дмитрий снова начинает шевелиться, но проклинает стул, когда гвозди проникают глубже в его кожу.
Я наклоняюсь, пока мы не оказываемся лицом к лицу.
— Амайя с тобой не согласна.
Лицо Дмитрия становится на два тона белее.
— Как ты ее нашел? — кричит он.
Я кружу вокруг железного стула, как волк, готовый разорвать свою добычу на части, шаги моих ботинок эхом отдаются в тишине склада.
Он рыит: — Не прикасайся к ней.
Это мило, что он беспокоится о ней.
Я наклоняюсь к его уху и смеюсь: — Я очень хорошо о ней позабочусь.
Его лицо краснеет, когда он пытается освободиться, кровь сочится из его ран. Но он терпит. Я хочу держать его здесь днями, на этом стуле, пока он медленно теряет волю к жизни.
— Мой дядя Юрий жив, это все, что я знаю. Держись подальше от Амайи, — выпаливает он. Но я только качаю головой.
— Есть еще что-то, и ты знаешь об этом. Это мог быть твой отец? Мы в последнее время не видели Ивана. Ты воровал у меня для него? Нужно ли мне напоминать, что он лишил меня и мою семью денег? Ты сделал это не только ради своего дяди. А ради власти, и я хочу список всех вовлеченных и где они находятся. Тогда я позабочусь о том, чтобы Амайя была в безопасности.
Дмитрий сжимает челюсть и смотрит в пол. Я кружу перед ним и наклоняю голову, ожидая, когда все расскажет.
Они хотят вернуть свою власть. Косковичи ненавидят нас больше, чем можно себе представить, за то, что мы забрали у них все; брак по расчету был несправедлив. Ему пришлось стать моей шестеркой, продавая наркотики.
Я вытаскиваю свой "Глок" из кобуры и бью его по лицу.
— Думаешь, потерять мать — это хоть как-то сравнимо с потерей власти? Может быть, мне стоит забрать Амайю, трахнуть ее и перерезать горло, как только она кончит на мой член? — моя ярость нарастает внутри, как ад, который вот-вот взорвется. Мне нужно выпустить все это наружу.
Дмитрий отшатывается, насколько это возможно. Я выпрямляюсь и киплю. Не сводя с него глаз, передаю пистолет Константину.
— Расстегни ремни, — приказываю я, снимая куртку.
Охранники выполняют команду и силой поднимают Дмитрия со стула. Он с криком падает лицом вниз. Маленькие кровавые точки покрывают его спину, руки и ноги. Смотреть на это не так приятно, как было бы проделать каждое отверстие по отдельности вручную.
— Вставай, — говорю с убийственным спокойствием.
Он поднимается на дрожащих, слабых руках. Я не даю ему времени встать, пиная в лицо. Его челюсть хрустит в тишине, и пара зубов вылетает из окровавленного рта, рассыпаясь по грязному полу.
И все же я не удовлетворен.
Я наклоняюсь над ним и хватаю его за рубашку. Мой кулак бьет его по лицу, снова и снова. Кровь заливает мои руки и лицо. Мне все равно. Его лицо искажается, а я не могу остановиться. Ярость поглощает меня.
Это за мою семью. За мою мать.
Рука хватает меня за запястье, прежде чем успеваю снова ударить разбитое лицо Дмитрия. Глубоко вздыхаю и поднимаю глаза на Константина. Он не говорит ни слова, но я отступаю.
Дмитрий давно мертв, и теперь у него даже нет лица.
— Отправьте его тело в качестве послания остальным.
Хор голосов «Да, босс», разносится по складу, пока я стремительно возвращаюсь к своей машине и с визгом уезжаю с места происшествия.
Я захожу в дом, выключаю свою новую сигнализацию и прислоняюсь к двери, с тихим стуком опуская голову на ее поверхность. Приятно быть дома.
Пока не открываю глаза.
Мокрые следы мужской обуви ведут вверх по лестнице. Прошло несколько дней, так что, конечно, он вернулся.