Чтение онлайн

Сама госпожа де Фиервиль заметила болезненное состояние Вишенки и удостоила спросить, что с нею. Молодая женщина отвечала так, как делают многие, когда не желают или не знают причины своей болезни. Она приписала все действия дурной погоде. Бедная погода! Сколько раз ты была в ответе за промахи докторов! Так легко обвинять тех, кто не может защищаться.

— Как это досадно, что ты заболела именно в ту минуту, когда мы ожидаем приезда Гастона… мне так хочется тебя с ним познакомить, — говорит Леон. — Я надеялся устроить вместе с ним какую-нибудь прогулку…

— Вы пойдете гулять без меня, — отвечает Вишенка, силясь улыбнуться.

— Без тебя? Ни за что! Как ты можешь думать, что я пойду бегать по полям, когда ты нездорова. Мы будем сидеть с тобою.

— Это не покажется веселым твоему другу.

— Почему же? Он будет рассказывать о своем путешествии, своих приключениях. С ним, вероятно, случилось множество презанимательных историй, потому что он, и живя в Париже, всегда любил разные похождения. Я помню, за некоторое время до его отъезда в Константинополь он мне рассказывал, что страстно влюбился в одну женщину, которую он увлек и которую потом никак не мог отыскать.

Слушая слова Леона, Вишенка чувствует, что готова упасть в обморок, она смотрит на Сабреташа, который спешит заговорить:

— С молодыми людьми всегда бывают различные приключения. Сколько, бывало, у нас их рассказывалось в полках… А в Африке, так там их было еще больше… Черт возьми… извините, сударыня… они оканчивались иногда весьма трагически… Бедуины не любят шутить.

— В обществе я встречалась раза два с господином Гастоном Брумиером, — говорит Леону госпожа де Фиервиль, — он мне показался большим ветреником, чрезвычайно легкомысленным в своих суждениях.

— Вы слишком строго к нему относитесь, тетушка. Гастон очень откровенен и никогда не скрывает своих недостатков. По-моему, это достоинство. Но в свете, конечно, многие предпочтут этому притворство и фальшивое благоразумие. У каждого свой вкус. Что касается меня, то я ненавижу притворство.

В ответ на эти слова госпожа де Фиервиль сжала губы и за весь вечер не сказала больше ни слова.

Следующий день проходит, а Гастона все еще нет, и Вишенка думает: «Если бы он переменил намерение, Если бы что-нибудь могло его задержать, но это была бы отсрочка, рано или поздно, пришлось бы с ним познакомиться. Господи! Если бы я могла измениться… постареть на десять лет… но тогда Леон больше бы не любил меня, и я слишком дорогою ценой купила бы свое спокойствие».

На другой день, когда все сидели за обедом, вдруг послышался во дворе топот лошадиных ног и щелканье бича, к крыльцу подъехала почтовая карета. Леон вскакивает из-за стола и бежит к окну, говоря:

— Я уверен, что это Гастон… да… да, это он… вот он выходит из кареты! Бегу к нему и сейчас приведу его к вам… прикажите поставить еще один прибор.

Леон уходит из столовой, Вишенка дрожит и едва имеет силу сидеть на своем месте; она смотрит на Сабреташа, который старается своими взглядами ободрить ее.

Слышны поспешные шаги на лестнице. В столовую входят Леон и его друг.

— Вот он, вот он, наконец, этот господин, которого мы ожидали с таким нетерпением, — говорит Леон.

Глаза Вишенки опущены, она не смеет взглянуть на приезжего.

— Прошу извинения, что я являюсь к вам в дорожном платье… это вина Леона… он не хотел позволить мне пойти переодеться, и я не мог не уступить желанию друга, которого я так давно не видел. Он положительно уверял меня, что вы не будете на меня за это сердиться…

— Да-да, тебя извиняют, в деревне не соблюдают всех этих тонкостей… позволь представить тебя моей жене… она теперь немного нездорова… но, несмотря на это, будет очень рада с тобой познакомиться.

Вишенка узнала голос Гастона; ей не нужно более смотреть на него, чтобы удостовериться, что это он.

— Милая Агата, вот мой лучший друг, Гастон Брумиер, — говорит Леон, подводя своего друга к жене.

Волей-неволей приходилось Вишенке взглянуть на того, кого ей представляли; поступить иначе значило бы выдать себя. Вишенка делает над собою усилие и поднимает глаза на Гастона; она встречается с его взглядом, устремленным на нее; она произносит несколько вежливых слов, старается сказать еще что-нибудь, но… глаза ее закрываются, и она падает без чувств на стул.

Внезапный обморок Вишенки помешал Леону заметить смущение и волнение, выразившееся на лице Гастона при виде особы, которой его представляли. Леон занят только своей женой, он подбежал к ней вне себя, восклицая:

— Агата! Милая Агата! Боже мой! Она нас не слышит, помогите мне, тетушка, что надо делать?

— Я полагаю, что, прежде всего ее следует перенести в ближайшую гостиную и положить там на диване.

— Успокойтесь, — говорит Леону Сабреташ, — успокойтесь, это скоро пройдет. Вы знаете, она уже несколько дней нездорова.

— Да, да, бедная моя Агата. Милый Гастон, ты извинишь меня, не правда ли?

И, не дожидаясь ответа своего друга, Леон берет на руки жену и несет ее в ближнюю гостиную, где кладет ее на диван.

Госпожа де Фиервиль тоже следует за больной. Являются горничная с различными спиртами, а профессор Гишарде приносит два полных графина с водою, взятые им с обеденного стола. Скоро легкая краска показывается на щеках молодой женщины, и, открыв глаза, она говорит мужу:

— Прости меня, я тебе доставляю столько хлопот.

— Вот что значит, что ты два дня тому назад не захотела призвать доктора, если бы ты тогда за ним послала, ты не была бы теперь больна. Но я вас не буду более слушаться, сударыня. Ты должна теперь отправиться в свою комнату и лечь в постель.

— Хорошо, если только это не будет тебе неприятно.

— Неприятно… почему? Потому, ты думаешь, что к нам теперь приехал Гастон? Неужели ты думаешь, что с друзьями церемонятся. Для меня важнее всего ты. Я сейчас же отнесу тебя в твою комнату.

— Но я могу и сама дойти, друг мой.

— Я тебя более не слушаюсь.

И Леон, взяв Вишенку на руки, уходит, сопровождаемый двумя горничными и господином Гишарде с графинами воды в руках.

Госпожа де Фиервиль возвратилась в столовую, где находился Сабреташ, наблюдавший за Гастоном, невольной причиной всей этой суматохи.

Гастон все стоял на том же месте, задумчивый, неподвижный. Счастливое, веселое лицо его сделалось мрачно, даже сурово. Его, по-видимому, преследовала какая-то неотвязная мысль. «Ужасно, если он узнал ее», — подумал Сабреташ.