Владыки Земли
Шрифт:
— Пора к омуту иттить, Стана там уже, и другие тож.
К пещерке, где находился омут, вела извилистая и тесная нора, вроде той, по которой Луне за драгоновой смертью идти пришлось. Рослый Зугур еле-еле продирался через прихотливые изгибы норы, обдирая плечами покрытые плесенью камни стен. Наконец добрались.
Луня увидел почти круглую пещеру, в центре которой располагался Мертвый омут, словно вбил кто в каменный пол бочку с черной водой, вбил по самый край. Вот только не было, Луня знал, у той бочки дна…
Над мертвой водой курился желтоватый в свете лучин дымок, завивался спиралью и уходил вверх, в сереющее маленьким пятнышком сквозь пролом в горе где-то далеко наверху небо. Здесь, у Мертвого омута, Седые вверяли души свои Алконосту, творили обряды, приносили жертвы. Сюда же приводили тех, кто желал с вещуном поговорить, будущность узнать. Не всех приводили, разборчивы были старухи, но вот их — привели…
Седые стояли вдоль стен, закутанные в серые шерстяные платки, Луне даже показалось, что это не живые люди, а идолы, накрытые покрывалами. Чей-то заунывный голос тянул чаровную песню:
…И закрылися очи ясные, Очи ясные, зоркоглядные. Перестало тут биться сердушко, Опустилися белы рученьки. Пал на земь сыру славен Стра, яр вой, Муж среди мужей, Пера-бога сын. И душа его белой зирочкой Понеслась отсель в небо дальнее, Понеслася она в небо дальнее, Запредельное, заповедное. Там встречал ее Алконост-Вещун, Алконост-Вещун, Зирок проводник. Брал он зирочку Стра Перовича, Брал за крылушко белоперое. «Ты скажи-скажи, зирка-зирочка, Что за жизнь была у тебя внизу? Коль забыла ты чтить богов людских, Коль губила ты жизни людские, Полетишь тогда ты в далекий путь, Вкруг земли большой, в пекло Ныево! Ну, а коль жила по укладу ты, Улетишь тогда в светел Ирий-сад, Там среди других предков родовых Будешь жить всегда светло-благосно!» Отвечала тут зирка-зирочка: «Я богов людских чтила истово. Не губила я жизни людовы, А губила лишь погань лютую, Защищая род, землю-матушку, Защищая жен, малых детушек!» Как взъяриться тут Алконост-Вещун: «Почто хочешь ты обмануть меня?! Когда молод бы Стра свет-Перович, Утопил же он деву в омуте! Вся вина ее лишь в одном была В ней любовь зажгла Лада-Ладонька!» Отвечала тут зирка-зирочка: «Стра свет-Перович не виновен в том! Замышлял та девка бесстыжая Извести жену Стра свет-Перовича, Извести его малых детушек, И самой возлечь возле мужа Стра! Вот за то ее темной ноченькой И пустил он в омут на реченьке, А теперь же ты, Алконост-Вещун, Навсегда сгубить хочешь зирочку!» Не задумался Алконост-Вещун, Ни на миг един не замыслился. Он повел крылом и сказал тогда: «То, что дева та неразумная Сотворить хотела ужасное, То ее вина, ей за то платить, И она расплатилась уж — смертушкой. А вот зирочка славна мужа Стра За СВОЮ вину в пекло Ныево Станет путь держать, вкруг земли лететь, Чтобы сгинуть там в веки вечныя!» Так сказал-пропел Алконост-Вещун, Затворил небеса недолетные, И помчалася зирка мужа Стра Прямо в жар-огонь пекла Ныева…Былинная песнь кончилась. Луня уже слышал ее раньше, но тут невольно еще раз подивился той необъяснимой прихотливости, с которой устроен мир за то, что хотел сделать один человек, потом расплачивается другой. А вот если бы не убил Стра свет-Перович воспылавшую к нему любовью деву, она извела бы его жену и детей — и поплатилась бы за это посмертием своим, зато земную жизнь провела в любви и счастии. В былине же все случилось наоборот…
Тут один из завернутых в ткань идолов у стены зашевелился, выступил из полумрака на свет, и Луня узнал Стану.
— Не передумал ли, Шык? — спросила она, обращаясь к волхву: — Готов ли? С Алконостом говорить, сам знаешь, непростое дело…
— Не передумал, бабушка. — твердо сказал Шык: — Поганств подлых сроду я не делал, а уж если что другое в жизни моей Алконосту не глянется, так тому и быть, пусть сам решает.
Стана покивала седой головой, выпростала из складок плата сморщенную, коричневую руку, скрюченными, на птичьи когти похожими пальцами подала волхву деревянный рог, вроде коровьего, и мешочек с травами.
Шык начал забивать травы в широкий раструб рожка. Луня по запаху определил: дурман-трава, цветки конопли, белена, грибы какие-то сушеные. Зугур шепотом спросил в самое Лунино ухо:
— Что это, зачем?
— Чтобы тело уснуло, а душа освободилась на время, в иномировое небо, к Алконосту, улететь смогла!
— А-а-а! — все так же шепотом протянул вагас: — А у нас шаманы траву степную, коноплю сухую, в костер охапкой кидают, и дымом дышат. Тогда они богов видят и говорят с ними.
Шык забил рожок травяной смесью, подхватил пальцами уголек с лучинки, положил на травы, сунул узкий конец рожка в рот, потянул, раз, другой, третий, выдохнул синевато-желтый, пряно и дурманяще пахнущий дым, кивнул Стане:
— Можно начинать! Только это… ты манку вон ему, Луньке, дай! Пусть он стучит.
Стана зло сверкнула выпученным глазом, но перечить не стала. Луня принял из ее рук манку — деревянный, пустой внутри чурбачок и обшитую кожей летучей мыши колотушку. Когда душа к Алконосту уходит, ей потом дорогу назад найти надо. Поэтому сидит рядом с тем, кто с вещуном говорит, человек и в манку стучит, с сердцем своим удары сверяя. На звук манки душа назад летит, в тело возвращается, а иначе нельзя, иначе помрет без души человек, к Маре отправиться…
Шык сильно и глубоко втянул в себя чародейный дым из рожка, опустился на низкую деревянную скамеечку, кивнул Стане — давай, начинай, и закрыл глаза.
Стана уселась поудобнее и завела тонким голос древний напев, взывая к Алконосту, провожая Шыкову душу в далекий путь.
«Ты, Алконост-вещун, ночной летун, меня услышь, не отвратись, не покинь, не сгинь. Летит к тебе душа, летит не спеша, ты на небе ее прими, спроводи, все, что ей надо, покажи, где надоть, поддержи, где надо, подскажи. Слово мое к тебе услышь, Алконост-вещун, летучая мышь…»
Голос Станы постепенно затих, и в наступившей тишине раздались удары колтушки в манку: Тук-дук. Тук-дук. Тук-дук.
Глуховато, не спешно, не очень громко, но и не то, чтобы тихо, звучит манка. Вьется в застоявшемся воздухе сизо-желтый дым, мешаются его летучие, прозрачные пряди с дымком, что поднимается из Мертвого омута. Засыпает тело волхва, отлетает душа. Что увидит она, что ждет ее в иных мирах? Про то Шык после расскажет, а пока важно не сбиться, сердце слушать: тук-дук. Тук-дук. Тук-дук.
Зугур, потянув пару раз носом, тоже прикрыл глаза — чародейный дым успокаивает, усыпляет. Вон, и Седые прилегли у стен, и Стана села, уткнувшись носом в колени. Только ему, Луне, спать никак нельзя — пропадет Шык, если манка замолкнет, совсем пропадет, а вместе с ним исчезнет и последняя надежда Землю спасти, Великое Лихо отвести от людей. Но дым так сладок, навевает такую дрему… И манка звучит усыпляюще: Тук-дук. Тук-дук. Тук-дук.
— Луня-я! — зашипела рассерженной кошкой Стана, ткнула ученика волхва невесть как очутившимся у нее в руке острым веретеном в лоб: — Сердце слушай, соня!
Луня вскинулся, дернул головой, стряхивая сонную одурь, и манка зазвучала иначе: тук-дук-тук-дук-тук-дук!
— Успокойся! — Стана вытерла Луне кровь со лба, дунула в расширенные глаза: — Дыши медленно, и борись, борись с чарами, а то пропадет Шык-то, потом сам себе не простишь! Он не зря тебе манку дать велел — испытывает тебя волхв, во как!
Луня, чтоб взбодриться, закусил губу нижнюю, так зубами прижал — аж кровь во рту почуял, а спать все одно хочется, спасу нет. Тук-дук. Тук-дук. Тук-дук.