Чтение онлайн

«В высшей степени дикая, метафизическая и необъяснимая вещь», как он сам сказал о ней, вдохновленная величием Альп, «Фаустом» Гёте и подпитываемая лавой его ярости, горя и мщения. Астарта, носящая имя языческой богини, — сестра Манфреда, который любит ее, но чьи объятия фатальны для нее. Один, высоко в Альпах, в своем готическом замке, Манфред взывает к духам Вселенной, чтобы те даровали ему забвение. Вместо этого появляется Астарта, но она глуха к его мольбам и исчезает в тот момент, когда он хочет ее обнять. Манфред лишается чувств. Его борьба продолжается на ледяных вершинах, его попытка самоубийства не удалась из-за охотника за сернами, который дает ему эликсир жизни; духи и альпийские ведьмы насмехаются над ним как над существом, обуреваемым страстями и стремящимся к вещам, недоступным смертному. С Прометеевой решимостью он борется с этими сверхъестественными силами, включая «коня-гиганта, на котором в виденье Иоанна мчится Смерть», утверждая, что «он собой владеет, свои мученья воле подчиняя», и, умирая, с вызовом говорит аббату: «Старик! Поверь, смерть вовсе не страшна!» [60]

Гёте мог превозносить «Манфреда» за «божественное звучание», но в Англии публикация вызвала злобу и оживление слухов об инцесте. После ее появления в 1817 году драма подверглась резким нападкам. «Дей» и «Нью таймс» писали, что «Манфред спасается бегством от общества… Он повинен в инцесте… Лорд Байрон расцветил Манфреда собственными чертами». Миссис Вильерс в письме к Аннабелле утверждала, что никогда еще не испытывала такого ужаса и отвращения и что Байрон несомненно будет проклят в глазах света. Скрытые в драме обвинения в адрес самой Аннабеллы, которая появляется как «другая женщина» с «холодным сердцем и змеиной улыбкой», едва ли остались ею не замечены. Однако Августе Аннабелла писала в царственном тоне, указывая, что именно та должна сказать Байрону в связи с его вредоносным произведением: «Ты можешь говорить о “Манфреде” лишь с самым решительным осуждением. Он практически выдает тебя и подразумевает, что ты была виновна и после замужества».

Ответы Августы на письма Байрона становились все более уклончивыми, «полными уныния и тумана». Это бесило Байрона, он просил ее быть выше «пошлых людей и тем» — но Августа оставалась заложницей этих «пошлых людей и тем».

В 1819 году из Венеции он написал Августе письмо, которое можно рассматривать как сильнейшее подтверждение его чувств:

Августа переслала письмо Аннабелле с категорическим требованием — «сожги его». Аннабелла не стала этого делать. Она сняла с него копию для своей «Histoire», где описывала человека, с которым прожила тринадцать месяцев, а потом, с несвойственным ей милосердием, вернула письмо Августе.

Туманной ноябрьской ночью 1816 года Байрон приехал в Венецию, «самый зеленый остров его воображения». Черные кляксы гондол в канале были для него прекраснее рассвета; сказочный город его сердца, куда он прибыл в состоянии пьяного буйства. Все вокруг ему нравилось: мрачноватая веселость гондол, городская тишина, красота, неотделимая от тления, а вскоре начался карнавальный сезон с его маскарадами, балами и шлюхами. В первые же четыре дня он нанял гондолу, поместил своих лошадей в конюшню на Лидо, снял комнаты поблизости от площади Сан-Марко и начал брать уроки армянского языка в монастыре на острове Сан-Лаззаро — ему нужно было что-то зубодробительное, чтобы «мучить свой мозг и заставлять его работать».

А еще он влюбился в Марианну Сегати, жену владельца квартиры. «Прелестная, как антилопа, с огромными черными глазами, блестящими волосами, голосом, подобным звуку лютни, и грацией, достойной “Песни песней Соломона”». И еще — с простодушием, которое всегда ему нравилось в женщинах. Так он описал ее Джону Меррею, добавив, что не проходит суток, чтобы «мы не давали друг другу и не получали друг от друга доказательств взаимного расположения». Письма Байрона Меррею уникальны для переписки автора с издателем; авторы пишут о своих тревогах, о семье, о безденежье, но почти никогда об интимных подробностях своей жизни.

Возмездие для Марианны материализовалось в виде другой страстной молодой дамы, Маргариты Коньи, «Форнарины» [61] , с манящими глазами, внешностью типичной венецианки и нравом тигрицы. Байрон с забавными подробностями описал Меррею столкновение этих двух женщин. Сегати и ее соглядатай, обнаружив по ржанию лошади Байрона, что тот отправился поздно ночью на встречу с «Форнариной», последовали за ним и разыграли шумную оперную сцену с воплями, проклятьями, срыванием вуалей; наконец «Форнарина» с венецианской откровенностью сказала Марианне: «Ты ему не жена, и я ему не жена. Ты его донна, и я его донна». Маргарита стала неотъемлемой частью палаццо Мочениго, бывшего жилища дожей, который Байрон снял за 200 фунтов в год. Разгуливая по дому в шляпе с перьями и платье со шлейфом, она перехватывала его почту, платила писцу, чтобы тот писал для нее письма; слуги постоянно приводили в порядок помещение после ее ожесточенных схваток с любыми особами женского пола, наносившими визиты. Какое-то время ее замашки Медеи и венецианская «карнавальность» развлекали Байрона, но, когда она стала неуправляемой, он попросил Маргариту покинуть его жилище. Она отказалась, стала размахивать ножом, и Флетчеру пришлось ее обезоружить. Гондольер увез «Форнарину», но она тут же бросилась в канал, и ее привезли обратно. Байрон пригрозил, что если она не покинет его дом, то это придется сделать ему, и в конце концов Маргарита была возвращена своему разъяренному супругу.

Акварель XIX века кисти У. Л. Прайса изображает Байрона в его piano nobile [62] откинувшимся в шезлонге с собакой у ног, однако есть и другое, менее томное изображение его эксцентричного окружения. Забавное описание находим у Шелли:

Шелли познакомила с Байроном Клэр Клермонт в 1816 году в Женеве, и оба, он сам и его жена, были сразу же им очарованы. Однако ко времени, когда они вновь встретились в Венеции, дружба дала трещину. Они были в ужасе от его распутства. Он общался с самыми невежественными, самыми отвратительными, самыми непотребными, самыми грязными созданиями. Он торговался с матерями и отцами, покупая любовь их дочерей, бесстыдно рассказывал о своих победах над женщинами от графинь до жен башмачников, утверждал, что потрудился над двумя сотнями женщин разного социального статуса. Но хуже всего для Шелли была его намеренная и беспричинная жестокость по отношению к Клэр и высокомерное обращение с маленькой дочкой Аллегрой, которая прибыла вместе со швейцарской няней в палаццо Мочениго. Приветствие Байрона было отнюдь не отеческим, а в письме Хобхаузу он пишет: «Три дня назад прибыла моя незаконная — здоровая, шумливая, капризная».

Когда дочка Клэр появилась на свет (в Англии, 12 января 1817 года), Шелли написал Байрону, что «малютка» удивительно красива, с голубыми глазами, и ее назвали Альба, что значит «рассвет». Год спустя на вопросы Шелли о его планах относительно ребенка Байрон ответил, что решил «признать и воспитать ее». Он дал ей фамилию Бирон, чтобы отличить ее от Ады, его «маленькой наследницы», и окрестил ее заново Аллегрой. Байрон поставил условием, что ее мать не будет вмешиваться в «личное, нравственное и религиозное образование» ребенка. Клэр согласилась, потому что была молода, бедна и вначале убедила себя, что Аллегра, оставшись с отцом, получит достойное образование. Мать не предвидела трагической бродячей судьбы девочки.

«Я посылаю тебе свою дочь, потому что слишком люблю ее, чтобы оставить у себя», — писала двадцатилетняя Клэр, решившая, вопреки своим опасениям, отдать дочь Байрону. Она верила, что ее ждет блестящее будущее, а не жизнь бродяги. С момента, когда швейцарская няня, нанятая Мэри Шелли, привезла ребенка в палаццо Мочениго, Клэр для Байрона перестала существовать. Аллегра была хорошенькой, не по годам развитой девочкой, но имела, по словам Байрона, «чертовский характер». Клэр писала, спрашивала о новостях: «Не делай мир таким же мрачным для меня, как если бы моя Аллегра умерла». Байрон хранил молчание. Он продолжал свою рассеянную жизнь и связи с женщинами.

Клэр так и не увидела больше своего ребенка, хотя умоляла Байрона проявить милосердие и хотя бы признать ее право на материнство. Но она прекрасно знала, что любое ее слово для Байрона ненавистно. Она написала кучу писем — умоляющих, угрожающих, бранных, душераздирающих, — но все они оставались без ответа. Эта чудовищная жестокость была направлена на женщину, которая беззастенчиво преследовала его и по отношению к которой у него сложилась стойкая антипатия, переплетенная с его собственным чувством вины.