Чтение онлайн

Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд даже впотьмах. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет, — отрезала я.

— Ладно.

Я удивилась. — Тебя не задевает то, что я не хочу открываться тебе так, как ты открылся мне когда-то давно?

— О боли не спрашивают, Арья. В ней исповедуются, если хотят. Но её нельзя требовать. Никогда. Тот, кто познал по-настоящему сильную боль, знает, как трудно найти силы заговорить о ней. Особенно когда она ещё не отболела, — прошептал он. — Я не могу ничего от тебя требовать. Но знай: если когда-нибудь захочешь выговориться, я всегда готов выслушать.

— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.

Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.

— Кинцуги.

— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.

— Кинцуги. Знаешь такое слово?

— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?

— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины покрывают драгоценными материалами, например золотом, которые подчёркивают разломы, а не скрывают их. Так каждый предмет становится уникальным в своём роде.

По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.

— И что с того? К чему ты клонишь?

— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?

Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.

— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми, кто мы есть? Почему мы только и делаем, что ненавидим прошлое, когда могли бы извлечь из него урок?

— Знаешь, Рутенис, я и не думала, что ты так силён в словах.

Не знаю почему, но пауза перед его ответом уже выдала его намерения.

— Подумай о другом, пальцы-то у меня действительно…

Я тут же его перебила: — Рутенис!

Я рассмеялась впервые с тех пор, как меня заперли. И внезапно почувствовала благодарность за то, что у меня есть такой друг.

Он тоже усмехнулся, но осёкся, издав болезненный шип. Я нахмурилась и прищурилась, хоть он и не мог этого видеть.

— Как ты здесь оказался, Рут?

Он вздохнул. — Врезал Данталиану. Он мне тоже вмазал — твою мать, больно-то как, — прежде чем Денхолм влез. Вот меня и заперли тут в наказание.

— Зачем ты это сделал?! — изумление так и сквозило в моем голосе.

— Потому что никто из нас не хотел оставлять тебя здесь одну. Но Данталиана, хоть он и вызвался первым, никогда бы не наказали — он же теперь Нефилим. Химена и Нежа вообще не обсуждались. Так что, пока остальные не успели сообразить, я пошёл на опережение.

Я почувствовала вину. — Не стоило, Рут!

— Нет, стоило, — прорычал он, злясь скорее на ситуацию, чем на меня. — Я знаю, каково это — сидеть одному, без воды и еды, наедине со своими мыслями и тишиной. Я бы такого и злейшему врагу не пожелал, и уж точно не допущу, чтобы так было с моей подругой.

Я выдержала паузу, прежде чем ответить, и решила разрядить обстановку шуткой.

— Так значит, мы друзья, м-м? — Я улыбнулась во тьме. — Кто бы мог подумать.

Его рука просунулась сквозь решётку и толкнула меня. — Заткнись, дура!

Данталиан

Пальцы продолжали барабанить по подлокотнику кресла в бешеном ритме, пока я смотрел перед собой остекленевшим взглядом.

Я считал и пересчитывал в уме, ожидая окончания этих проклятых сорока восьми часов наказания для Арьи и Рутениса. Я чувствовал, как все эмоции комом застряли в груди: будь я смертным, я бы, наверное, решил, что умираю от разрыва сердца.

Я злился, был раздавлен, обижен, но прежде всего — подавлен: хотя я вкладывал всего себя в то, чтобы стать лучше, несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось заставить Арью выслушать меня.

Она продолжала бунтовать и нарушать мои приказы, будто я желал ей добра меньше, чем самому себе. Но она была упрямой и твердолобой; если она что-то вбила себе в голову, «по-хорошему» её было не пронять.

И я прилагал больше усилий, чем когда-либо с кем-либо другим, чтобы не перейти к «плохим» методам. Просто потому, что это была она.

Не в силах унять бушевавшие чувства, я достал блокнот в потрепанном кожаном переплете и стащил ручку с соседнего стола. Скрестил ноги и откинул затылок на спинку кресла.

Открыв его, я пролистал страницы, уже исписанные моим аккуратным, но неразборчивым почерком, и продолжил писать с того места, где остановился в прошлый раз: не хватало последних болезненных событий, которые нужно было перенести на бумагу. Я месяцами откладывал это дело.

Я крутил в пальцах ручку, воскрешая в памяти образы последних дней, проведенных вместе, наши разговоры и всё то, что я чувствовал четыре года назад. Мне даже не нужно было напрягаться — в моих воспоминаниях всё до сих пор стояло перед глазами.

Моя версия истории на бумаге. Мой взгляд на события, которые перевернули наши жизни четыре года назад.

И мои истинные чувства, прежде всего.

Пока я писал, писал и писал, я почувствовал такую острую, внезапную ностальгию, что вынужден был замереть, заставляя себя вернуться в настоящее.

Я даже не знал, имею ли я право тосковать по Арье после того, что я натворил, но я тосковал — чувствовал это каждой клеткой, до самых костей.

И эта тоска не уходила, даже теперь, когда она вернулась.

Возможно, потому что, в конце концов… она вернулась не ко мне.

ГЛАВА 14

Арья

Прошло несколько часов с тех пор, как Денхолм нас «амнистировал».

Я узнала, что провела в той камере всего сорок восемь часов, хотя готова была поклясться, что прошло не меньше пяти дней. Такова власть времени, когда у тебя нет возможности его измерить.

Как ни странно, это наказание действительно возымело эффект: никогда прежде я не чувствовала такой благодарности за то, что я свободна. И что я жива.