Чтение онлайн

— Знаю, любимый. Знаю, — прошептала я, позволяя слезе свободно катиться по щеке.

Я кожей осязала его боль. Видеть его сломленным было для меня чистой пыткой.

— Я не могу смириться с тем, что больше никогда его не увижу. Что в один прекрасный день я просто забуду, как звучал его голос, и сотру из памяти черты его лица. — Звук, чертовски похожий на надрывный всхлип, вырвался из его глотки. — Что он больше не переступит порог, не окликнет меня, а я не смогу позвать его в ответ. Что когда я скажу «подснежник», никто вокруг даже не обернётся.

Я прижалась губами к его плечу, нежно целуя сквозь ткань, пока слёзы, заливавшие мне лицо, впитывались в его свитер.

— Наступят праздники, и его место за столом будет пустовать, а Рождество перестанет быть прежним. Я буду смотреть на тех, кого люблю, под бой курантов в Новый год и судорожно искать его глазами в толпе, но его там не окажется. Я знаю это, Арья… потому что я уже проходил через этот ад.

Я снова легко чмокнула его в плечо, мои губы дрожали от подступивших чувств. Ведь это было чистой правдой, он уже переживал подобные трагедии: сначала с Агапом, затем со мной, а теперь — с Нивеком.

Я посмотрела на надгробие с сердцем более тяжёлым, чем когда-либо в жизни.

Серость гранита резко контрастировала с идеально ухоженным зелёным газоном сада, а рассаженные по кругу яркие цветы словно изолировали могилу от всего остального мира, придавая этому скорбному месту почти уютный вид.

Джессамин нашла его записку между страниц книги, которую он ей подарил, — это было самое близкое к завещанию, что Нивек вообще мог после себя оставить. Там было написано о многом: кое-что Мелвилл зачитал вслух, а кое-что Данталиан наотрез отказался читать, потому что у него банально не было сил. Возможно, когда-нибудь он созреет. И я буду рядом.

В этом письме Нивек рассуждал о будущем, которое казалось ему бесконечно далёким, и о том перманентном страхе, который он носил в себе, тщательно скрывая, чтобы никого не накручивать. И о том, чего бы ему хотелось в случае своей смерти.

Он просил похоронить его в саду «Геенны», потому что не чувствовал своей привязанности ни к одному другому месту на этой земле. Он не хотел, чтобы его наряжали в костюм и галстук для финального прощания, потому что в Раю планировал устроиться с комфортом. Он не хотел, чтобы кто-то из нас поминал его слезами — просил вспоминать лишь те улыбки, которые он неизменно вызывал на наших лицах. И, главное, он умолял Джессамин поступить с ребёнком, которого она носит под сердцем, так, как посчитает нужным она сама. Он хотел лишь одного — чтобы она была счастлива.

— Ребят, — окликнул нас Рутенис, подходя ближе с мобильным в руке. — Только что прочитал новости в газетах. Обвинение запросило для Денхолма пожизненное за убийство, насилие и жестокое обращение с несовершеннолетними.

Мелвилл грубо вытер слёзы рукавом: — Нивек умудрился натянуть этого гондона даже с того света.

— Рад, что этот ублюдок получит по заслугам. — Эразм брезгливо сморщил нос.

— Значит… мы свободны, — выдохнула Нежа.

— Мы свободны, — повторил Мелвилл, уставившись стеклянным взглядом в небо. — Но какой, блядь, ценой?

— Если это вообще что-то значит — мы рядом. — Рутенис неловко переступил с ноги на?, явно смущаясь своего порыва.

Диомед подтвердил его слова робкой улыбкой: — Если что-то понадобится, вы всегда можете на нас рассчитывать.

Данталиан не отрывал взгляда от плиты: — Мы семья, а семьи друг друга не бросают. Он бы этого не одобрил.

Казалось, он наконец очнулся от того удушающего оцепенения, в которое впал. Развернулся и крепко обнял меня, собственнически вжимая в своё тело. Затем запечатлел нежный поцелуй на моих волосах, после чего сделал глубокий, затяжной вдох, впитывая мой аромат.

Джессамин отвернулась от могилы и в упор посмотрела на нас: — Я его оставлю.

Хани нахмурилась: — Оставишь… что?

— Ребёнка, — ответила та. — Я хочу его оставить.

Гроза, разразившаяся сразу после похорон, застала нас врасплох. Данталиан наотрез отказался уходить от могилы, поэтому, пока остальные спасались бегством, я пулей метнулась в здание приюта, чтобы раздобыть хоть что-то, чем можно укрыть его от этого непрекращающегося ливня.

Нам ещё предстояло освободить комнаты и подготовиться к переезду, хотя юридически наши липовые документы уже благополучно испарились из архивов — спасибо оперативному вмешательству Рутениса и обычной зажигалки. Мы официально вернули свои настоящие личности. «Оригинальные», если можно так выразиться.

Перед лицом закона я снова стала Арьей Бурас, родившейся 7 октября 2000 года. А Дан вернулся к имени Данталиана Золотаса, родившегося 15 марта 1998 года.

Слабая улыбка тронула мои губы при мысли о том, сколько лет нам было на самом деле, сколько эпох утекло с момента нашего рождения и сколько ещё нам предстоит пройти рука об руку, прежде чем этот смертный мир окончательно канет в небытие.

Я зашла в комнату Данталиана и рванула створки шкафа — его вещи были аккуратно отделены от вещей Нивека. Постаравшись проигнорировать резкую судорогу в груди, я схватила первую попавшуюся толстовку и с грохотом захлопнула шкаф.

Развернувшись, я зацепилась взглядом за блокнот, сиротливо лежавший на покрывале кровати Данталиана. Из любопытства наклонив голову, я подошла ближе.

Присела на край, принявшись бегло перелистывать страницы, чтобы понять, что это вообще такое, и в полном ступоре осознала: это были не учебные конспекты и не хаотичные мысли.

На этих страницах, исписанных его размашистым, корявым, но удивительно аккуратным почерком, была зафиксирована наша история. Расписанная от А до Я, без утайки единой детали — от того самого вечера в ресторане Тихуаны до сегодняшнего дня.

Необъяснимый всплеск эмоций накрыл меня с головой, пока я читала его версию событий — ту самую историю, которую я прожила лично, но видела под совершенно иным углом.

И, чёрт возьми, он расписал всё настолько нереально, что слёзы сами собой хлынули по щекам, и я никак не могла их остановить. Его слог был прямым, резким, по-мужски сухим, но при этом настолько поэтичным и живым, что внутри всё переворачивалось.

Я просто не имела права оставаться единственным зрителем этого шедевра. Это было бы тупо преступлением.

Поэтому я поднялась, спрятала блокнот на самое дно своей сумки и только после этого поспешила к нему наружу. Я нашла его всё на том же месте — он стоял на коленях перед надгробием, полностью промокший под ледяным ливнем.

Все следующие вечера, пока он спал, я планомерно переносила содержимое этого блокнота в цифровой формат.

А затем, испытывая дикое удовлетворение, отправила получившийся файл по электронной почте в одно крупное издательство.

Он никогда не хотел, чтобы мир увидел его настоящим, он постоянно мне об этом твердил. Но лично я считала, что пришло самое время показаться.