Чтение онлайн

— Я тоже грубый.

— И безжалостный. Но ты очень красивый. — Она повернулась к нему лицом и развязала его полотенце. — Жюли на нас очень рассердится?

— А вот это меня меньше всего волнует. — Отто запустил руку между ее бедер.

— Отто, так нельзя! Я люблю Жюли, и…ах! — Кристелль изогнулась в его руках.

Отто осмотрелся, пытаясь найти место, где можно ее уложить. Из кухни была видна столовая — излишне говорить, что совершенно потрясающая. Камин, мягкий ковер с длинным ворсом перед ним. Как по заказу. Он поднял девушку на руки, через несколько секунд его ноги утонули в пушистом мягком ковре…

Цюрих, 1988

— Подпишите здесь, пожалуйста.

Отто Ромингер молча перечитал договор спортивной комиссии. Все было в порядке. Он поставил свою подпись.

Мужчина, сидящий за столом напротив, не смог скрыть своего торжества. Он заполучил себе лакомый кусок — такие клиенты, как Ромингер, на вес золота, они бывают, наверное, раз в десятилетие. Стремительный взлет, сногсшибательный успех, очевидный талант и необычайная красота, все в одном флаконе. До сих пор его никто не представлял, и Ромингер иногда отправлял на переговоры своего то ли тренера, то ли кореша Герхардта Регерса, а иногда, если считал предмет переговоров достаточно серьезным, то вел их сам. Выбор менеджера и заключение договора он счел вполне серьезным поводом для собственного участия. Несколько самых матерых монстров этого бизнеса уже убедились в том, что он достаточно крут. Один из них, который попытался напарить Ромингера на расчете процента комиссии до налогообложения, был практически вышвырнут вон. Двое других, которые считали, что обязаны быть честными с клиентами, но не смогли удержаться от отечески-снисходительного тона в разговорах с двадцатиоднолетним юнцом, были отбриты вежливо, но твердо, так, что сами не поняли, почему их выставили. И только этому, Тиму Шеферу, он согласился дать шанс.

Двадцатипятилетний Шефер только что открыл свое независимое спортивное агентство, и ему не надо было растолковывать, что, заполучив Ромингера, он практически получал гарантию, что его бизнес будет успешным. До сих пор он работал на того самого монстра, который так лихо прощелкал переговоры с Отто фразой вроде «Такому молодому человеку, как Вы, конечно, трудно понять, как рассчитываются спонспорские условия…»

Шефер был безусловно лучшим в его конторе, но постоянно спорил с боссом, Матинэ, о том, как надо строить работу с некоторыми спортсменами. В итоге, проработав на Матинэ 5 лет, Тим понял, что сам добьется большего, чем работая на успешного, но чересчур консервативного «дядю». Теперь у него был опыт, хватка и отличные связи. Тим не позволял себе роскошь недооценивать Ромингера, считать очередным безмозглым красавчиком-спортсменом, и очень быстро понял, что был прав. Этот великолепный белокурый атлет был хитрейшим и умнейшим сукиным сыном среди всей спортивной элиты Европы. Он мог заткнуть за пояс любую звезду футбола, тенниса или фигурного катания, недаром учился у Дирхофа. Тим отлично представлял себе, что такое МВА в Цюрихском университете, так как сам получал его там же тремя годами раньше.

Конечно, Ромингер принял самое деятельное участие в составлении договора, потребовал фактически переписать его заново, то что ему было нужно — добавить, то, что не нужно — убрать. Тим по сути дела пошел на кабальные условия, но иначе ничего не выходило. Отто требовал от Тима вместо испытательного срока сделать ему контракт с Ауди и с Каррерой на определенных условиях, а потом — в течение всего срока действия договора — выходить на определенный ежемесячный оборот. За недостижение этого оборота Тим не только лишался непозволительно большой части своей комиссии, но и мог быть оштрафован. Но он пошел на это, потому что видел в Ромингере невероятный потенциал, который будет работать на достижение требуемого оборота.

— Второго января я вылетаю в Ингольштадт[1], - сказал Тим. — Кстати, какого цвета машины ты предпочитаешь?

На «ты» они перешли сразу после знакомства за пивом.

Отто ухмыльнулся:

— Форд говорил, что машина может быть любого цвета при условии, что этот цвет — черный.

— Понял.

— Только я не собираюсь стоимость машины включать в стоимость спонсорского соглашения, — ехидно добавила эта малолетняя акула. — Разве что только как демонстрацию доброй воли, лояльности и готовности к серьезным переговорам.

Каков наглец, подумал Тим. Но это было одной из черт, которые ему нравились в Отто. Что Каррера, что Ауди уже давно готовы были подписать соглашения с Ромми, но они считали, что человек, который еще год назад был каким-то безвестным юниором, должен быть скромней в своих запросах. Отто, наоборот, полагал, что человек, имеющий в 21 год в своем активе столько побед, может позволить себе call the shots, то есть заказывать музыку.

— Готовности к серьезным переговорам? — переспросил Тим. — То есть ты имеешь в виду, что они мне должны будут дать эту машину? Переговоры-то я вести буду.

Отто подавил смешок. И тоже подумал, каков наглец. Но это было одной из причин, которые заставили его дать шанс Шеферу.

— Не возражаю, если тебе удастся отжать две. А если три — третью продадим пятьдесят на пятьдесят.

Они вместе вышли из здания ФГС, и пошли каждый к своей машине. Отто — к довольно старой БМВ 318, Тим — к вполне импозантному Саабу.

Ромингер сел за руль и долго не включал зажигание, думая, куда бы ему податься. Он все еще не пережил расставание с Рене, депрессия не отпускала его уже третью неделю, с отъезда в Америку и Канаду. Послезавтра новый год, он понятия не имеет, где и как отмечать. На рождество, как обычно, он поехал в Пон-де-Кле к Ноэлю, праздновать заодно с его же днем рождения, но на этот раз он, по выражению друга, был примерно такой же веселой компанией, как фисовский комиссионер с похмелья в тумане на Штрайфе. Пока Отто склонялся к встрече нового года наедине с бутылкой виски.

На самом деле, он должен быть вне себя от счастья. В его жизни многое менялось. Он, что называется, проснулся знаменитым — вернулся из Америки состоявшейся суперзвездой, любимцем нации, в аэропорту его встречала толпа фанов, табун журналистов не давал пройти к машине. На него посыпались спонсорские предложения, намного более дорогие, чем прежде. И он уже не отклонял их подряд, не глядя — уж очень серьезные суммы там фигурировали. Но успех радовал его куда меньше, чем если бы его было с кем разделить. И вообще, в жизни было столько всего, что хотелось разделить. Но теперь, его же стараниями, у него не было такого человека. Не с кем позлословить о жадности и глупости Фоссе (того самого, который воображал, что может обмануть Ромингера на том, что от зубов отскакивает у любого первокурсника экономического факультета). Не с кем посмеяться над снисходительным надутым павлином Матинэ, который предположил, что Отто не по зубам разобраться в ценообразовании спонсорского договора. Некому пожаловаться на боль в спине после очередного жестокого падения на тренировочной трассе. Некого попугать синяками на бедрах после бронзового слалома в Аспене. Некого кормить с вилки кусочками форели, запеченной с травами. Не с кем поспорить о последнем триллере по телику. Некого обнять, поцеловать, соблазнить, заставить кричать от любви и наслаждения. Боже, как он скучал по ней. Он никогда и ни по кому так не скучал.

Свято место пусто не бывает. Он мог каждую ночь проводить с новой девушкой, одна краше другой. Видимо, они прослышали, что теперь место вакантно, и начали проявлять чрезмерную, по его мнению, активность. При желании он мог в день приходовать по парочке-тройке красоток. Вот только желания не было.

Нет, он, конечно, не принял монашеский постриг, он снова спал с девушками одноразового пользования. Но он делал это как-то без удовольствия, будто по обязанности. Будто доказывая себе, что свет не сошелся клином на Рене Браун. И, разумеется, ни с кем он не испытывал такого невероятного наслаждения, как с ней.

Никто не догадывался, как ему хреново. Никто не понимал, что за самоуверенной улыбкой и спокойствием скрывается боль. Он и не собирался ни с кем откровенничать. Даже Макс с б'oльшим неодобрением, чем обычно, обозвала его блудливым котом. А потом поинтересовалась, что он испытывает, потеряв эту девушку, единственную настоящую из всех, которые у него были. Удар попал в цель, и Отто, чтобы не показать больше, чем ему хотелось, ушел от разговора, как-то глупо отшутившись. Даже Регерс с грустью спросил: «Когда же ты повзрослеешь, кретин?» Браун злился, грубил, просто-таки нарывался на драку, но Ромингер не поддавался на провокации. Хоть наедине, хоть на людях он молча глотал оскорбления — в результате его репутация хладнокровного и выдержанного человека еще сильнее упрочилась.

Конечно, Отто не делал ничего глупого. Он не торчал по ночам под ее окнами, он не болтался в универе в надежде случайно увидеть ее, не звонил и не молчал в трубку. Не бежал к зазвонившему телефону с бьющимся сердцем. Он очень старался выкинуть ее из головы. И не сомневался, что рано или поздно преуспеет. Время лечит. Он в этом уверен.

Артур Браун всерьез волновался за сестру. Она утопала в тоске, все время плакала, ходила по дому как сомнамбула. Она прогуливала занятия в универе, не хотела краситься и делать маникюр, перестала острить, умничать и задирать брата. Тогда, после изнасилования, он радовался, как быстро она пришла в себя — на следующий день, когда на ее лице еще были свежие ссадины и синяки, она уже смеялась, подкалывала его, ее глаза сверкали. Сейчас все было намного хуже. Прошло больше полмесяца с тех пор, как Ромингер бросил ее, и пора бы уже даже разбитому сердцу начинать оживать. Но никто, видимо, не потрудился сказать ей об этом. Вскоре после возвращения из Америки Артур вдруг заметил, что на ее груди ослепительно сверкает огромный бриллиант, и поинтересовался, откуда это. Рене поспешно сунула кулон под футболку и скрылась в своей спальне, ничего не ответив. «Отступное», — зло подумал Браун.